Холодно

      Ночи все еще холодные, хотя на улице уже середина июня. «Надо бы встать и закрыть окно» — думает Феликс. Единственное, на что хватает сил, это подняться на локтях и снова опуститься на не очень мягкую кровать.       Прохлада окутывает тело. Даже одеяло не хочется натягивать. Его всего трясет, но от этого, почему-то, улыбка натягивается. Неприятно и прекрасно одновременно. Хотелось бы, чтобы прохлада заползала внутрь, замораживая органы; она так легко дарит покой.       Может выйти на улицу? Дверь не заперта, родители давно спят. Часы показывают начало второго ночи. Тело легкое и, словно даже, невесомое. Ничего не чувствуется. Стоит натянуть штаны, чтобы уж точно не слечь с болезнью на следующий день. Но тело не слушается. Хватит и простого пледа, который лежит на улице еще с прошлой ночи.       Какое-то непонятное развлечение— постоянно мерзнуть. Но это так успокаивает. Будто заново вдыхает в тебя жизнь. Хенджин говорит, что нужно с таким завязывать. И Феликс хотел бы, да не получается. Уже въелось под кожу. Словно и дня не проживешь. Вообще, эта привычка появилась с начала мая. Хотя, возможно, она и не уходила, потому что в прошлом году было так же, просто не часто. И в прошлом году Хенджин приходил к Феликсу домой. Не позволял замерзнуть.       Сейчас такой возможности нет. У матери Хвана что-то случилось. Он не хочет оставлять ее одну, а отец часто пропадает на работе. Когда он возвращается домой, то Хенджин наконец может позволить себе отдохнуть, и тогда заваливается к Феликсу. Греет.       С прошлого года у Феликса Хван крепко привязан к понятию чего-то теплого. Самого теплого и уютного, что можно придумать.        Входная дверь тихо открывается и, почти бесшумно, захлопывается за спиной. На крыльце стоит старый диван. Он гораздо старше того, кто сейчас сядет на него. Наверное, лет так на десять. Ворота не закрыты на щеколду, и время от времени бьются, крепко удерживаясь на одном только язычке от ручки. Надо встать и закрыть, чтобы звук не так раздражал. Но ни сил, ни желания, делать это, нет.       Сверчки стрекочут где-то в траве, прямо около клумб. На столике, около дивана, лежат сигареты, оставленные отцом.        «Может, выкурить одну?» — проскакивает мысль. Но Феликс только отмахивается и продолжает наблюдать за небом. Оно такое светлое. Луна обливает весь небосвод холодным белым полотном. Скоро полнолуние… или оно уже прошло? Фонарные столбы, все до единого, выключены. Ничего необычного. В половине двенадцатого они гаснут, нет необходимости освещать такую маленькую улочку.        Отдаленно доносятся звуки проезжающего в паре километров поезда. Они всегда так успокаивают.        Ветер немного усиливается, и Феликс все же находит силы закутаться в плед получше. Калитка ходит из стороны в сторону, создавая неприятные звуки. Когда Феликс хочет уже встать и закрыть ту на замок, она открывается. Во двор заходит Хенджин, укутанный в огромный бордовый свитер, прикрывая за собой железную дверь.       — Привет, — вот оно, тепло. Никакие свитера и пледы не греют так, как этот голос.        Хенджин обходит Феликса, усаживаясь рядом с ним, и обнимает. Слишком хорошо. Старший утыкается носом в макушку и тихо говорит.       — Почему не спишь? — шепот приятный. Не хочется нарушать тишину, которая сейчас окутала все вокруг.       — Ты знаешь, не спится. К тому же, на улице так хорошо.       — Снова мерзнешь.       Никакой это не вопрос. Просто констатация факта. Да, мерзнет, но ничего поделать с собой не может. С закрытым окном даже дышать сложно.       — Такой теплый, — подает голос Феликс и жмется сильнее, только бы продлить этот момент — Ты зачем пришел? Поздно ведь. А если бы я спал? — не то укор, не то искреннее любопытство.       — Я знал, что ты не спишь.        Дальше расспросов не хотелось.        Тишина и холод заполняли все пространство, заставляя жаться друг к другу, чувствовать тепло. Казалось, даже сверчки затихли. Все такое волшебное и словно фальшивое, вот двинешься и никакого Хенджина не будет рядом.       Но сколько бы Феликс не двигался, Хван не пропадет. Он пришел, а значит будет рядом столько, сколько сможет.       — Отца повысили, — доносится голос Хвана сбоку, — он теперь работает из дома. Следит за мамой.       — Это же здорово! Теперь у тебя больше свободного времени.        Феликс тепло улыбается, держа глаза закрытыми. Он рад. Он видел, как Хенджин устал в последнее время. Это его заслуженный отдых. Он вообще весь мир заслуживает, по мнению Феликса; самый прекрасный и волшебный, Феликс даже не представляет, чем его заслужил, он тот, кто спасает Ли, и греет, греет, греет. Руки — в своих ладонях; сердце — в своих объятиях.       — Я буду к тебе почаще приходить, — Хенджин снова утыкается в макушку, тоже закрывая глаза.        Сверчки пляшут в кустах, убаюкивая. Ветер слабо треплет листья на деревьях и заставляет дверь отбивать свои невнятные ритмы.       — Ты не обязан, — тихо шепчет Феликс.       — Я скучаю по тебе всегда, когда не вижу. Мое сердце убежит отсюда, — он берет ладонь Феликса и прикладывает туда, где размеренно стучит жизнь, — если я не буду рядом с тобой все время, пока могу.       Это почему-то заставляет Феликса рассмеяться. Тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть сверчков. Но так красиво. Для Хенджина весь Ли Феликс такой невыносимо-невероятный, словно сахарный, главное его под дождь не выпускать, а то еще растает.        Рассыпчатые звезды плывут за горизонт, оставляют свой пост светлеющему небу. Рассвет пока еще сероватый, с призвуками какой-то расплывчатой грусти. Рассветы всегда такие. Но здесь места для грусти нет. Здесь большая грелка в бордовом свитере и что-то неземное, закутанное в плед, лежащее под боком у этой самой грелки.        А главное — тихие голоса, которые все-таки спугнули сверчков, хотя, те, вероятно, просто не хотели мешать и сами решили поскорее скрыться.