От Хельхейма и обратно (18+)

— Gapaldur undir hæl, Ginfaxi undir tá, Stattu hjá mér fjandi því nú liggur mér á, — проговорил Локи, младший сын царя Асгарда Одина, закаляя под Вечным Пламенем тяжелые кованые сапоги, которые через пару мгновений осветились мертвым зеленым огнем. — Получилось, — прошептал юный царевич, часто презираемый сверстниками за то, что явился практиком магии сэйда — женской магии, противной храбрым асгардским воителям. К счастью, они не знали всей правды о младшем царевиче, иначе бы вовсе ему пришлось бежать из родного мира куда подальше и не оглядываясь. Но сейчас Локи некогда было предаваться мыслям о вечной роли нелюбимого сына, что не оправдывает надежд своего сильного, храброго и благородного отца, о репутации женовидного фокусника, неспособного биться честно, о славе язвительной скользкой змеи, норовящей ужалить побольнее словом. И никому не приходило в голову, что жалит-то он чаще всего в ответ на чьи-то обидные слова или несправедливые обвинения во всех смертных грехах. Да что уж теперь? Будто имело значение все это, когда сейчас в палатах целителей умирала его мать, царица Асгарда Фригга, и ни один прославленный воин ничем не мог ей помочь! А вот он, недостойный, презренный, практик древней женской магии — мог. И поможет либо сам сгинет, пытаясь. Но последний вариант Локи не устраивал категорически. С помощью еще одного заклинания он спрятал зачарованные сапоги в походную суму и черной змеей выскользнул из царского дворца, поборов искушение заглянуть к маме. — Вернусь, тогда и насмотрюсь, — прошептал он, уходя к озерам, что располагались прямо за Химинбьергом, Чертогом Всевидящего Хеймдалла. Накрыв себя Призрачной Завесой, скрывающей его от глаз Стража, Локи прошел к тихому маленькому озерцу, снял одежду, тоже завернув ее в суму, и нырнул в глубь озера, которое оказалось куда более глубоким, чем могло показаться. Наконец, он вынырнул в узком гроте, где скрывалась одна из самых опасных тайных троп Асгарда — тропа в Хельхейм. Она должна вывести путника к самому Кинжальному Мосту и Вратам Хельгринд. — Это не страшно, — прошептал юноша, материализуя в руке один из своих любимых кинжалов. — Я не умру сегодня… Порезав запястье, Локи начертал несколько рун на камнях, омытых водами озера, и, проговорив одно из самых жутких заклинаний, позволяющих войти во Врата Хель живому, всадил кинжал себе в грудь: — Eilífur logi, svartur óþverri, rotinn blóð! Vísa mér veginn til Heljar! Днём ранее — Локи, милый, вот когда станешь совершеннолетним, тогда и будешь напиваться! — Фригг с улыбкой забирает у младшего сына бокал с вином, а Лофт лишь тепло улыбается в ответ, думая, что его алкогольная невинность уже давно потеряна стараниями старшего брата Тора. Он, вопреки протестам верных друзей, вечно таскал младшенького на их хмельные посиделки, которые оканчивались одинаково: более-менее трезвый и сознательный Трикстер следил за тем, чтобы его упившийся вусмерть братец не навлек пятно позора на царскую семью и не обзавелся наследником раньше срока. В общем, пьянки не входили в разряд увлечений юного принца. — Нарекаю тебя, Локи, сын Одина, Богом Иллюзий и Озорства! — громкогласно заявляет отец под тихий вздох сына. Ага, кому-то силу грома, кому-то фокусы... будто Локи не способен на большее! Ему даже Вечное Пламя Асгарда подчиняется, он проверял между прочим! Но пирующие с громким смехом опрокидывают наполненные медом кубки, поддерживая волю Всеотца. И праздник бы продолжился, но тут царица, осушившая бокал, отнятый у сына практически без боя, стала задыхаться, а потом и вовсе упала, покрываясь страшными черными пятнами. — Мама! — прозвучали сразу два голоса. Тор и Локи кинулись к матери, а Один медленно опустился на одно колено перед любимой женщиной, испуганно выдохнув: — Фригг… о, нет… — Матушка… Что с ней? Отравили? Кто посмел?! — прокричал Тор, осторожно касаясь ее руки, а Локи вдруг вскочил, безошибочно поймав служанку, которая поднесла ему кубок: — Кто дал тебе это вино? — Ваше Высочество, я не… я не знаю, — пробормотала девушка, испугавшись гнева принца, что продолжал больно сжимать ее запястье. — Я оставляла поднос на кухне, вино разливали там… — Локи? — Тор и Один теперь смотрели на него с немым вопросом в глазах. — Этот бокал мама забрала из моих рук. Сказала, мне еще рано напиваться, — тихо отозвался Локи, в зеленых глазах которого теперь гнездился испуг. — Судя по тому, что с ней сейчас происходит, в вино был добавлен пепел Лунного Цветка. По преданию, валькирия Регинлейв однажды сожгла поляну со священным цветами. С тех пор пепел Лунного Цветка — яд для валькирий. Для остальных же — безобидное галлюциногенное средство. Видимо, кто-то пожелал посмеяться надо мной, добавив пепел в вино. И лучше бы именно мне осушить этот кубок. Запятнанная честь — небольшая плата за ее здоровье. — Все из-за твоих глупых шуток! — тихо, но весомо проговорил Один. — Наживаешь себе недоброжелателей. Но в итоге пострадать можешь не только ты, но и твои близкие. Мы найдем того, кто это совершил, но помни, Локи, что основная вина лежит только на тебе одном! — Никто не умирал от моих шуток! — огрызается Локи, но Всеотец припечатывает его гневным: — Она будет первой. — Доигрался? — рычит Тор, и Локи думает, что тот сейчас ударит его, но брат разворачивается и почти бегом догоняет отца, оставляя Трикстера в опустевшей зале. Мать уносят в палаты целителей, но те лишь разводят руками. Ожидаемо. Пепел Лунного Цветка смертелен для валькирии, и только вопрос времени, как долго будет сопротивляться организм Фригги страшному яду. Локи последовал за отцом тоже и вскоре, прикрывшись Завесой, подслушивал беседу Одина и Целительницы, которая говорила о легендарной Плите жизни и времени: — Мой государь, нам обоим известно, что царицу спасет лишь сыворотка, формула которой начертана на проклятом камне, погребенном в Хельхейме. Другого лекарства не существует. — Сколько у нее времени? — почти шепчет убитый горем царь, нежно касаясь почерневшей ладони своей царицы. — Как скоро она… — Неделя. Может, десять дней. Может, и того меньше, — ответ ужасает, и Локи бросается бежать вон из покоев целителей, скрываясь под сводами библиотеки. Тут никого, кроме старой смотрительницы, и здесь он дает волю слезам, позволяя себе разрыдаться прямо в темной нише между огромными, уходящими в сводчатый потолок, стеллажами, но скоро утирает слезы. — Все из-за меня, значит? Мне и исправлять. Всю ночь он не смыкает глаз, перечитывая древние книги о Хельхейме, пока не находит старый гримуар, в котором наиболее полно описаны стражи этого мира и пути, которые откроются лишь тому, что идет в Хель с чистыми намерениями, и тому, кто выполнит ряд условий: «Пройдет в Хельхейм не сын, не дочь, не по крови кровный, без любви любимый, оставит Хель каплю крови, души осколок, разум и семя, силу и слабость». — Перспектива туманная, конечно, — заключает Локи, вчитываясь в странные строки, но все же идет в сокровищницу Одина к подчинившемуся ему Вечному Пламени. Чтобы пройти по Кинжальному Мосту, нужно зачаровать обувь мертвым огнем. Тогда мост под ним не зазвенит. А дальше — как повезет. Кто знает, где эта хелева Плита жизни и времени?