От Хельхейма и обратно (18+)

Вынув клинок из груди, Локи, не мешкая, скользнул в портал между мирами, чувствуя, как жгучая боль временно притупляется, а рана темнеет, кровь сворачивается и застывает. — Дуракам везет, — бормочет Трикстер, одеваясь и доставая зачарованную обувь. — Но я-то не дурак! Ай! — сапоги жгут ступни и икры ног, будто раскаленные угли, но мост уже близко, широкий, сияющий золотом и полный теней — душ, следующих в Загробный Мир. Накрепко стиснув зубы, чтобы не проронить ни стона, Локи на пробу делает шаг и едва не падает. Боль нестерпимая, будто он решил станцевать в чаше Вечного Пламени, будто его жалят сразу тысячи змей или любимый братец Тор пропускает сквозь него потоки молний, не утруждая себя перерывом. Он пытается смирить потяжелевшее дыхание, абстрагироваться от терзающей его агонии, напоминая себе, что там его ждет мать, дни которой сочтены, если он струсит и не выдержит. И любая боль перестает быть важной. Вот первый шаг сделан, за ним — второй, потом — третий. Локи не обращает внимание на свои искусанные до крови губы или оцарапанные ладони, в которые он впился ногтями. Мост впереди, и Трикстер старается смотреть прямо перед собой, сдерживая желание посмотреть, при нем ли еще его ноги, или сгорели в мертвом огне. Но он помнит: едва его взгляд коснется поверхности, ровное металлическое полотно обратится кинжалами, и его просто насадит, как свинью на вертел. Поэтому он смотрит вперед. Мост кажется бесконечным, его золотистое сияние разгоняет сероватую мглу, которая дымкой подернула мир Хель. На противоположном берегу ядовитой реки Гьолль стоит великанша-воительница Мордгуд, главный страж врат Хельгринд. Кто-то способен видеть лишь ее белый исполинский скелет, кого-то пугает ее опасная черная громкогласная тень, но Локи видит истинное обличье великанши — она высокая, выше Локи раза в три, чуть сгорбленная, уже седая, но облаченная в латы, которые потускнели от времени и Нифльхеймских ветров, что охаживают мост и Башню Мордгуд с занудным постоянством. Странно, но принц Асгарда не ощущает холода, хотя ветра Нильфхейма, родины ледяных великанов, пробирают до костей любого, кто сумасбродно сунется в этот суровый негостеприимный мир. Тень Черной Башни Мордгуд заставляет дыхание немного участиться, но зачарованные сапоги не дают золоту моста звенеть под ногами. Силуэты то и дело скользят мимо Трикстера, вея холодом на его бледную кожу, но вот-вот полная боли дорога закончится. Локи смаргивает слезы, сделав последние шаги, и облегченно выдыхает, входя во Врата Хельгринд, с благоговением оглядывая черный монолит бесконечной стены. — Хитро! — слышит он голос Стражницы, и ее исполинский меч, способный перерубить тонкое тело Трикстера, втыкается перед ним в замерзшую, покрытую инеем, землю Хельхейма, на которую он все же ступил. — Назови себя. — Локи, сын Одина, — тихо отвечает тот и кланяется великанше со всей учтивостью. — Почему же асгардский принц крадется в Хельхейм, будто вор? — рычит Мордгуд, затем принимает человеческий вид, но все равно остается выше Локи на пару голов. — Так что тебе нужно в этих землях? — Не пристало сыну царя промышлять воровством, — осторожно отвечает Локи. — Тем более, не пристало лгать Великому Стражу Черных Врат. Я прошу простить меня за мою дерзость. Сапоги я зачаровал, чтобы не нарушать благословенную тишину царства Хель, не тревожить почивших. Привела меня в сей Чертог большая нужда, и нет мне необходимости выдумывать причину. — Так что тебе нужно, дитя? — взгляд великанши немного смягчился. — Сними эти сапоги. Другие прихватил, небось? Переобувайся, ни к чему теперь себя пытать! — Благодарю тебя, госпожа Мордгуд, — вновь кланяется Локи и спешит стащить с ног жгучую обувь. Ледяной ветер унял его боль, и он поспешил надеть пару сапог, не испытавших на себе его колдовства. — Умело, стоит тебя похвалить. Непростое заклинание, почти обвел меня вокруг пальца! А теперь я жду объяснений! — строго проговорила Мордгуд, приставив меч к поле камзола Локи и чуть отодвигая ее. Локи позволил ткани разойтись, обнажая его бледное тело. Мордгуд уставилась на след от кинжала. Рана почернела еще больше, и теперь темные прожилки почти опоясали грудь юноши. — И безрассудно. Ты едва не убил себя, и, возможно, умрешь, если вернешься домой. Причина вторжения должна быть веской! — Не сочтите за дерзость, госпожа, но… у вас есть мама? — тихо проговорил Трикстер, вспоминая, как Фригга учила его первым заклятиям, читала на ночь, хвалила, гладила по голове, растрепав его темные волосы, которые вечно кудрявились непослушной копной. Она была одной из немногих людей в Асгарде, что всецело поощряла увлечение сына магией, не видя в том ничего постыдного. «Такова твоя природа, не борись с ней, родной. Тем более, ты еще юный совсем, придет и сила в тело, всему свое время», — приговаривала Фригга в моменты, когда Локи опускал руки после очередной тренировки, не сумев показать должный уровень владения оружием. — Была. Даже Смерть — порождение чьей-то утробы, — фыркает великанша. — К чему этот вопрос? — Если бы была возможность спасти жизнь вашей матери, вы бы пошли на все, что угодно? — отзывается Локи, выныривая из теплых воспоминаний и поднимая глаза на Стражницу, которую сейчас можно было принять за его строгую бабушку. — Говори яснее, принц Асгарда! — похоже, беседа стала утомлять Мордгуд, и она нетерпеливо выдохнула. — Что. Тебе. Здесь. Надо?! — Моя мать отравлена смертельным ядом, а спасти ее может лишь формула лекарства, что высечена на Плите жизни и времени, — протараторил Локи. — Я понимаю, что просить этот древний артефакт — огромная дерзость, но я сделаю все, чтобы помочь маме! — Так ты здесь за бесполезным куском камня? — расхохоталась великанша, едва не хватаясь за живот. — И все? Мертвым ни к чему лекарства из Мира живых. Здесь это просто бесполезный хлам, с которого дочери Нидхегга иногда смахивают пыль своими хвостами… — Это все, — смиренно кивает Локи. Выходит, Плита — в Настронде? Змеиный Чертог, Локи помнил отлично, пожалуй, самое страшное место во всем Хельхейме. Это огромный дворец из ледяного камня, холодный и темный. В него ведут две огромных двери, створки которых украшены старинной умелой резьбой в виде клубящихся змей. Внутри под высоким сводчатым потолком раскинулась целая сеть стропил, по которым туда-сюда снуют ядовитые змеи, они перешептываются и шипят, но их шипение тонет в криках других обитателей Настронда. С клыков змей каплет страшный яд; падая на толпящихся внизу Мертвецов, он обжигает и разъедает их тела. Весь чертог плотно забит мертвыми, корчащимися в муках. Вопли и стоны слышны на полмили вокруг, а зрелище всех эти страдальцев, извивающихся в лужах ядовитой кислоты, устрашает даже самое отважное сердце… войдя в этот Чертог, выйти можно было, лишь полностью приняв свое прошлое. Свою боль, свои грехи, свои сомнения и страхи. Час от часу не легче! — Надо же, — шепчет себе под нос Мордгуд, разглядывая юношу, что предстал перед ее темным взором. — Не сын, не дочь, не по крови кровный… я не могу тебя задержать, как и говорит пророчество. Но мне нужна плата. Капля твоей мертвой крови. И мечом она сковырнула с черной раны пленку запекшейся крови. Локи упал на колени от пришившей нутро боли, сдавленно зашипев, но крик сдержал. — Плата принята. Входи в Царство Хель. Иди к Железному Лесу, отыщи Гарма. Если он согласится стать твоим проводником, а не решит тобой закусить, он проведет тебя к Берегу Мертвых, где Нидхёгг испытает тебя. И если пройдешь испытание, войдешь в Змеинный Чертог. Камень никто не охраняет, ты сможешь его забрать. Но за возвращение домой Змей спросит с тебя плату. Она может быть высокой, юный Локи, принц Асгарда. — Мне известно это, Стражница! Благодарю тебя, госпожа! — последний поклон, и Локи ступает на тропу к Железному лесу, размышляя: — Что не сын и не дочь, это понятно… но без крови кровный? Да и хочу ли я знать, вообще? Впрочем, подобные вопросы своего несходства с родней и раньше посещали его неглупую голову, но сейчас Локи это не интересует. Мысли занимает вопрос, сколько времени он провел в Хельхейме, и жива ли еще мама? — Железный лес, значит? Рана на груди вновь закровила. Если так пойдет дальше, придется прижигать… *** — Хеймдалл! — Один Всеотец пришел к Радужному Мосту, окликая Всевидящего стража. — Скажи мне, где сейчас Локи? В пылу страха за Фриггу я сказал ему очень жестокие слова. Он не пришел на завтрак, не явился на обед, слуги оббегали весь дворец, но его нет нигде. И к матери не заходил. Он, может, и шутник, и розыгрыши любит, но ведь он еще совсем мальчишка. Может, он и заслуживает, чтобы его проучили, но не так. Я ведь знаю, что на самом деле Локи умен, ответственен и старателен. Упрекать его в том, что чужая злая шутка обернулась большой бедой все же неправильно. Он прав, от его шуток никому не было большого вреда… — Ты слишком тревожишься о нем, мой царь, — улыбается Хеймдалл, но через мгновение улыбка гаснет. — Один… я его не вижу в Асгарде… и в других мирах. — Что это значит? — на краткий миг царя посетила мысль о том, не наложил ли его названный сын на себя руки, но он тут же отмахнулся от этой мысли. Не та порода у Локи, чтобы бежать от проблем в царство Хель… — Он в Хельхейме, — в ответ на его мысли отозвался Страж. — Что? — Один буквально взревел, не веря своим ушам. — Он… он… мертв? — В том-то и дело, что нет, — ответил Хеймдалл. — Он жив и беседует со стражем врат. Она пропустила Локи. Они говорили о Плите времени и жизни. Твой сын намерен ее добыть. — Да он никак спятил! Как он вообще туда попал? — побледнел Один. — Я не смогу сойти в Хель за ним. Печать и так слабеет. Она вырвется, если я… — Я буду следить за ним, мой царь, — только и может пробормотать Хеймдалл. — Следи в оба глаза. Один вернулся в свой чертог Валяскъяльв, погружаясь в невеселые думы: — И зачем только я сорвался на нем? Никому еще не удалось вернуться оттуда. Неужели, теперь я потеряю вас двоих? — Отец, ты не знаешь, где Локи? Никак не найду его, — Тор вошел в тронный зал. — Я навещал маму, ее состояние не меняется. Если бы я только мог сойти в Хель… — Даже думать не смей! Локи… а что Локи? Опять сидит за своими фолиантами. Не тревожься о нем, — ответил Один. «Надо сказать Хеймдаллу, чтобы и за Тором приглядывал. Впрочем, ему не хватит умения открыть путь в Царство Хель», — успокоил себя Всеотец, отправляясь к царице. Если бы Фригг знала, что выкинул ее младший сын…