Если бы черти не принесли тебя на винокурню

      — Куда ты? — наконец нарушает тишину Дилюк, даже не пытаясь разобраться, почему его это интересует и почему он вообще следует за Кэйей. Тот косится на него, но голову не поворачивает, продолжает идти. Сложно понять его выражение лица.       — А вы ещё не догадались, господин Дилюк? — а вот голос елейный, медовый, так ненавистный Дилюку. От того, что правда не догадался — вдвойне. — Ну ничего, скоро всё поймёте, — обещает Кэйа, так и не дождавшись от него ответа. — Идём исполнять ваши желания.       Дилюк хмурится совершенно сбито с толку. Кэйа всё же решил встретиться с кем-то из прошлого? Но с кем? Посреди леса, во временах своего детства, в бурю… Дилюка осеняет буквально за пару секунд до того, как он видит мокрые синие волосы и острые детские коленки, прижатые к груди. И чётко понимает, в какой именно день они попали.       Кэйа всё так же не говоря ни слова целенаправленно бредёт к маленькому себе. Тот сидит под большим дубом, уткнув нос в колени и нервно теребит свой рукав. Дилюк мрачнеет. Что Кэйа задумал — не ясно, но явно ничего хорошего. Когда он вообще задумывал что-то хорошее? Раздражение уже начинает накатывать, хотя они ещё даже не дошли до мальчика. Дилюк даже подумывает о том, чтобы развернуться и пойти в пещеру одному, не имея ни малейшего желания участвовать в цирке, который, несомненно, собирается устроить этот чёртов капитан кавалерии. Но не хочется нарушать исходные переменные, чтобы кто-то из них случайно не застрял в чужом времени. Точнее, Дилюк волнуется только за себя. Конечно же.       Пока он борется с собой на эту тему, они уже доходят. Кэйа присаживется перед маленьким собой на корточки, и Дилюку не остаётся ничего кроме как встать рядом, недовольно сложив руки на груди. Дождь, что только недавно перестал накрапывать, кажется, снова начинает набирать обороты.       — Привет, — легко зовёт мальчишку Кэйа. Но в этой лёгкости чувствуется что-то неумолимо тяжёлое, будто гранитная плита, ловко укрытая ворохом перьев.       Маленький Кэйа поднимает нос от своих колен, видимо настолько погружённый в свои мысли, что и не заметил, как к нему кто-то подошёл. Сталкивается взглядом с внимательным синим глазом и удивлённо охает.       — Привет, — растерянно бормочет он в ответ. А потом переводит взгляд на Дилюка.       И тот спешно прячет глаза, неожиданно выбитый из колеи воспоминанием — ярким до боли меж рёбер. О том, как отец впервые привёл Кэйю в дом. Испуганного и промокшего до нитки. Вот такого. Прямо как сейчас. И как, пока этот ещё совсем незнакомый мальчик дрожал под пледом, пытаясь согреться у камина, Дилюк исподтишка разглядывал его, словно невероятную звезду, упавшую им в сад.       Он отчаянно жмурится, отгоняя непрошенное воспоминание — потому что воспоминания должны оставаться в прошлом, там, где им самое место. И то, что одно сейчас ожило и сидит прямо перед ним, ничего не меняет.       — Это Дилюк, — поясняет взрослый Кэйа, небрежно мотнув головой в его сторону. — Не обращай на него внимания, считай, что он столб. Смотри на меня.       Дилюк недовольно цыкает. Ну а что ещё было ожидать от этой язвы. Зато наваждение с воспоминанием снимает как рукой.       — А кто ты? — послушно переведя взгляд на капитана, спрашивает мальчик. Глядит чуть настороженно, но любопытно. — Мы родственники? — спрашивает он, явно углядев сходство. — Ты тоже из К… — он живо прикусывает язык, снова непроизвольно метаясь взглядом в сторону Дилюка, видимо вспомнив, что больше ему это слово произносить не положено. — Из дома? — исправляется он.       Дилюк едва не задыхается от негодования. Где-то внутри логика кричит, что ну конечно он зовёт Каэнри’ах домом — он же ещё и часа в Мондштадте не пробыл, как ещё ему называть страну, где родился. Но выпестованная годами лютая ненависть к этой проклятой Бездне и всему, что с ней связано, беспардонно глушит этот зов, растекаясь по венам вновь всполыхнувшим раздражением. Дилюк яростно стискивает кулаки и уже всерьёз думает о том, чтобы развернуться и пойти прочь. Но почему-то всё ещё стоит.       — Да, я из Каэнри’ах, — кивает взрослый Кэйа, и Дилюка на этих словах буквально передёргивает. — Но мы не родственники. Не совсем. Я — это ты, из будущего, — ласково улыбается он, и детский глаз удивлённо расширяется.       — Из будущего? — выдыхает он со смесью неверия и неподдельного восторга. А потом скептически уточняет: — Не обманываешь? — и щурится. Так очень фирменно, проницательно. По-Кэйевски.       Дилюк уже разве что не отворачивается, вновь ударенный под дых непрошенным воспоминанием. Даже целой серией воспоминаний. Но любой навык это лишь повторение, поэтому на этот раз стряхнуть их получается гораздо быстрей. Он недовольно глядит на крону дуба, над их головами, уже почти не спасающую от потоков воды.       Взрослый Кэйа лишь пожимает плечами:       — Сам погляди.       Он дёргает мальчишку за точно такой же хвост, что лежит на его собственном плече, разве что куда более короткий, а потом приподнимает свою повязку, демонстрируя ему тот глаз, что скрыт от всего мира. Такого точно больше ни у кого нет, и мальчишка кивает, вполне убеждённый этой демонстрацией. Но само собой, его внимание цепляется и ещё за кое-что.       — У тебя… шрам, — говорит он, касаясь пальцами своей повязки.       — А, это так, — беззаботно отмахивается Кэйа, возвращая свою на место. — Подрался кое с кем. Пустяки.       С его тоном что-то не так. Он ощутимо фальшив — но не так, как с юным Дилюком на винокурне, когда маска сползала на мгновение, чтобы пропустить настоящие эмоции. А так, словно маска на месте, но неумолимо идёт трещинами, и через эти трещины сквозит пустотой ледяной ветер.       — И зачем ты пришёл? — уже откровенно заинтересованно ёрзает на месте его юная версия.       — Пришёл кое-что исправить, — ласково склоняет голову на бок Кэйа. — Видишь ли, в будущем мы с тобой натворим много дел. Предадим дорогих нам людей. Принесём им много боли и страданий. И в итоге окажемся совсем никому не нужны.       Дилюк глядит, как тревожно искажается детское личико с каждым словом, и его терпение трещит по швам. Он уже в шаге от того, чтобы прервать это представление, схватить Кэйю за шкирку и просто уволочь домой.       — Решил давить на жалость? — цедит он, прожигая его взглядом сверху вниз. Тот замолкает и поднимает на него тяжёлый взгляд.       — Чтобы давить на жалость, нужно, чтобы ты мог её ко мне испытывать, — цедит он в ответ. А затем снова поворачивается к маленькому себе и продолжает всё с той же успокаивающей, ласковой улыбкой: — Видишь ли, я не хочу, чтобы так было. Не хочу вредить людям. Не хочу быть один. Поэтому я здесь. Чтобы всё исправить, — с его лица сходит улыбка, оно становится скорее отрешённым. Трещины разрастаются, ветер воет сильнее. Во взгляде остаётся лишь меланхоличная тоска. — Сейчас будет очень больно и страшно. Но всего пару секунд, — голос звенит холодной сталью. Ласково, горько. Пальцы сжимают запястье мальчика железным кольцом. — Зато потом больше никогда не будет ни больно, ни страшно. Потерпи.       Когда стремительной волной ужаса до Дилюка доходит смысл сказанного, в руках Кэйи уже блестит молниеносное и смертельное лезвие кинжала. Мальчика спасает лишь то, что в реакции и скорости Дилюк не уступает названому брату — он бросается вперёд и валит взрослого Кэйю на землю, едва успевая предотвратить непоправимое. Тишину леса разрывает полный страха и боли детский крик: лезвие всё же вошло в грудь — у самого плеча и не глубоко, не настолько, чтобы серьёзно навредить — но достаточно, чтобы при ударе оставить длинный кривой порез. Опоздай Дилюк хотя бы на долю секунды, всё было бы гораздо хуже.       — Кэйа, что ты творишь?! — ошалело шипит Дилюк, выбивая оружие из руки подмятого под него капитана.       — Пытаюсь срубить проблему на корню! — рычит тот, пытаясь скинуть его с себя. — Разве вы не этого хотели, господин Дилюк?!       — Ты рехнулся?!       Маленький Кэйа вскакивает, зажимая рану ладошкой, и со всех ног бежит прочь от дерущихся мужчин. Куда-то в чащу, чтобы скорее затеряться между деревьями. Дождь хлещет непроглядной стеной.       — Пусти меня! Отпусти! Слезь! — яростно борется с Дилюком Кэйа и наконец умудряется отпихнуть его в сторону. Тут же вскакивает на ноги и хищно оглядывается по сторонам. — Сбежал. Отлично. Где его теперь искать?! — возмущается он. И срывается в ту же сторону, что его маленькая копия.       Дилюку кажется, что он и сам сошёл с ума, потому что ну не может происходящее быть правдой. Кэйа только что чуть не воткнул нож в сердце маленькому мальчику. С ледяным спокойствием. А теперь ищет его, словно бешеная собака, взявшая след. Дилюк скорее вскакивает на ноги и бежит вдогонку. Налетает стремительно, хватает капитана за локоть, дёргает на себя, тормозит.       — Остановись! Стой! Кэйа! — он пытается перекричать потоки дождя.       Тот рычит и вырывается, сверкая синевой единственного глаза.       — Отцепись от меня! Надо его найти и закончить начатое.       — Я не позволю, — снова и снова перехватывает его руки Дилюк. — Ты совсем из ума выжил.       — Конечно, будет куда гуманнее, если он умрёт от переохлаждения или кровопотери, да, господин Дилюк? — язвит тот так ядовито, как никогда прежде.       — Кэйа! Ты собираешься убить ребёнка.       — Нет, Дилюк, — выплёвывает тот. — Подумай ещё раз хорошенько, — даже останавливается, перестаёт вырываться. — Кого я собираюсь убить?       Себя — с ужасом думает Дилюк. Юного Дилюка защищал даже от лишнего дурного взгляда, а маленького себя готов убить. Руки слабеют сами.       — Ваше великое и непогрешимое благородство велит вам защищать ребёнка, господин Дилюк, понимаю, — слова капают с его языка кислотой, шипящим ядом. — Только это не ребёнок. Это я. Повторяй это про себя, и дилемма отпадёт сама собой, — он легко выдёргивает свой локоть из ослабевших пальцев Дилюка, снова разворачивается и продолжает шагать в чащу.       — Кэйа!       Но тот больше не реагирует. Шагает дальше, вглядываясь в просветы между деревьями и выискивая пятна крови у себя под ногами. Дилюк отчаянно запускает пальцы себе в волосы, сжимает виски, совершенно не веря происходящему. Надо было сразу уходить. Действительно взять Кэйю за шкирку и выволочь в своё время. Всё из-за его глупого попустительства… Он встряхивает головой и спешно срывается следом за Кэйей — дождь льёт так сильно, что ещё пару секунд промедления и он безвозвратно потеряет его из виду. А этого он допустить никак не может. Не сейчас, когда столько на кону.       Больше никаких попустительств. Пора брать на себя ответственность за последствия.       Он обгоняет Кэйю, преграждает ему путь и выставляет перед собой меч. В конце концов радикальные проблемы требуют радикальных решений.       — Ни шагу дальше, — говорит он. Повелительно, грозно. Тоном, который не терпит возражений.       Кэйа удивлённо останавливается, чуть заскользив на мокрой траве, смотрит на него и вдруг смеётся. Так задорно, что Дилюку даже кажется, что он сейчас скажет, что это всё просто шутка. Плохая, ужасная, чудовищная, но шутка. Но смех прекращается почти так же внезапно, как и начался. Кэйа недобро сверкает взглядом и шагает вперёд, почти вплотную к лезвию его меча.       — В принципе, так тоже можно, — хмыкает он, глядя прямо в глаза Дилюку. А затем, не отводя взгляд, чуть наклоняет голову, обнажая шею. — Давай.       Дилюка прошибает дрожь, он рефлекторно отступает на шаг назад. Он ведь собирался только пригрозить. Добавить весомости своим словам. Кэйа должен это понимать. Но он лишь фыркает.       — Вы уж определитесь, чего вы хотите, господин Дилюк. О, или мне полагается достать меч и сделать вид, что я защищаюсь, чтобы вашей совести было полегче? Конечно-конечно, всё для вас, — галантно кланяется он и вынимает свой одноручник.       Дилюк отступает снова и спешно опускает свой меч. Глядит на Кэйю глазами полными ужаса. Тот обезумел, не иначе. Кэйа щерится, глядя на это, и недовольно убирает свой меч обратно:       — Тогда уйди с дороги и не мешайся, — цедит он и уже целенаправленно шагает мимо застывшего изваянием Дилюка.       Тот ещё пару секунд приходит в себя, а затем срывается следом.       — Какого чёрта? Кэйа, какого чёрта?! — требует он, хватая его за плечо, но тот лишь недовольно выдёргивает руку и шагает дальше.       — А не очевидно? — фыркает тот. — Пещерка благоволит твоим желаниям.       Дилюк категорически не понимает, о чём он.       — Всё будет сделано в лучшем виде, господин Дилюк, — не замечая этого, медово заверяет его Кэйа. — Вам даже руки марать не придётся. Можете даже отвернуться и не смотреть, чтобы не пятнать вашу благородную душу видом детоубийства.       — Прекрати, замолчи, — едва не хватается за голову Дилюк.       — Простите, всё забываю, что вас раздражает даже мой голос. Всё, понял, меньше слов больше дела, — он показательно закрывает себе рот на невидимый замок и выкидывает ключик.       Дилюка захлёстывает беспомощная ярость. Всё плывёт перед глазами. В сердце клокочет пламя. К горлу подступает тошнота. Руки сами сжимаются в кулаки и один с размаху прилетает Кэйе в лицо. Тот болезненно вскрикивает и, пошатнувшись хватается за щёку. Стоит так пару секунд, а затем встряхивает головой, выпрямляется и, как ни в чём ни бывало продолжает идти дальше. Ровным, широким шагом. Даже не удостаивает Дилюка взглядом.       Вместо пламени в груди начинает леденеть ужас. Кэйа правда не хочет жить. Не хочет жить из-за него. Считает, что без него будет лучше. Что лучше бы его не было вовсе. Из-за него. Из-за Дилюка.       Чтобы давить на жалость, нужно, чтобы ты мог её ко мне испытывать.       Да как, как до этого дошло? Разве Кэйе было так плохо? Он ведь только и делал, что ухмылялся и колол Дилюка претензиями. Злил и доводил. Никогда не говорил ни о чём серьёзном. Не пытался мириться. Не пытался понять. Он…       Люк, пожалуйста… Я уже привык. Просто не обращай внимания.       Он терпел и глотал все его чёртовы претензии. Даже незаслуженные. Особенно незаслуженные.       Всё же это ты. Ворчливый и взрослый, но ты. Не могу же я тебя бросить.       И всё равно оставался рядом, потому что родной человек важнее собственной обиды. Ему, в отличие от некоторых.       Люк, не надо. Тебе извиняться не за что.       Он просил извинений за его проступок. Не за то, кем Дилюк является, не за то, как это получилось. А просто за то, что уже сделано.       Не стоит просто так отбирать у него беззаботное счастье, горя он ещё успеет хлебнуть.       Он понимал, как Дилюку плохо, через что он прошёл. Сочувствовал его боли. Действительно жалел его.       Я не могу, не могу смотреть как он за меня вступается, чёрт тебя возьми! Как ты за меня заступаешься.       Страдал от того, как изменились их отношения. Правда тосковал по потерянному другу. По названому брату.       Да ты меня слышишь вообще?!       Отчаянно пытался достучаться.       А Дилюк не видел, не слышал. Не хотел ничего замечать. Глупо, эгоистично лелеял собственные раны, наплевав на чужие.       Ничего бы не было, если бы черти не принесли тебя на винокурню!       Виноват, господин Дилюк.       О нет.       Вот, что он имел в виду.       Теперь Дилюк слышит. Теперь наконец слышит. Только, кажется, уже слишком поздно.       Кэйа не сошёл с ума. Наоборот, он внимательно послушал, сделал выводы и пришёл к единственному логичному заключению. Своими неосторожными словами Дилюк смог убедить Кэйю, что он действительно один виноват во всём. Что лучше бы они никогда не встречались. Что Дилюку правда на него плевать.       Ну и кто из них предатель?       Дилюк нервно ослабляет пальцем воротник. Огонь душит его изнутри, ливень ни капли не остужает. Он идёт за Кэйей на негнущихся ногах, лишь бы не упустить его из виду. Бездумно шарит взглядом по деревьям вокруг… И вдруг замечает спрятанную среди листвы синюю макушку.       Дилюк вздрагивает и тут же глядит в другую сторону. Скорей, скорей отводит взгляд, чтобы другой, взрослый Кэйа, не успел заметить того же, что и он. Но тот внимателен, он такой же стратег, как и Дилюк — уже даже с равной выслугой лет. От него ничего не ускользает. Он резко оборачивается в ту сторону, где притаился мальчишка и начинает шагать в том направлении. Широко, размеренно, ужасающе спокойно. Дилюк видит, как в страхе сужается звёздный зрачок детского глаза — и понимает, что снова подвёл. Не уберёг. Выдал.       Маленький Кэйа испуганно подрывается с места и бежит прочь. Взрослый срывается следом. Дилюк всё так же стоит, словно громом поражённый, совершенно не понимая, что делать и как остановить весь этот кошмар. Маленький Кэйа бежит в проход между скалами. И Дилюк наконец отмирает, вновь охваченный волной паники. Он знает, что там никакого прохода нет. Там лишь длинная, узкая пещера. Маленький Кэйа бежит в тупик, сам загоняет себя в ловушку. И взрослый Кэйа, что забегает за ним следом, это тоже прекрасно понимает.       Дилюк бежит за ними со всех ног, отчаянно надеясь, что эта заминка не будет стоить ему слишком дорого. Он вбегает в тот момент, когда Кэйа уже хватает маленького себя за локоть. Дилюк прилетает между ними, расцепляя их так резко, что мальчик летит на пол. Дилюк чертыхается, посылая ему виноватый взгляд, но поднимать его на ноги некогда. Он оборачивается ко взрослому Кэйе и хмуро пихает того в грудь, надеясь удержать его от мальчика хотя бы пару лишних секунд, чтобы самому собраться с мыслями. Но тот смотрит практически сквозь него и отталкивает с такой силой, какой никогда прежде себе не позволял.       Дилюк отшатывается на целых два шага, едва удержав равновесие и вдруг понимает, что Кэйю уже не остановить. Ни мечом, ни угрозами. Разве что ввязаться в рукопашную и попытаться избить его до потери сознания. Но Дилюк уже не уверен, что у него поднимется рука. Да и что это вообще за решение, чёрт возьми? Это лишь подтвердит все его выводы. Доломает последнее, что между ними осталось. Хуже не придумаешь.       Дилюка трясёт.       Да что же это.       Нельзя же просто стоять и смотреть. Надо ведь как-то защитить ребёнка. Маленького, испуганного, брошенного мальчика…       Дилюк поражённо замирает. Мир замедляется.       Он глядит на панически отползающего в угол мальчишку. Синий глаз со звёздным зрачком застилают слёзы. Милое личико искажено выражением кромешного ужаса. Мокрые синие пряди скрывают глазную повязку.       Он глядит на наступающего капитана. Синий глаз со звёздным зрачком застилают слёзы. Красивое лицо искажено выражением горького отчаяния. Мокрые синие пряди скрывают глазную повязку.       Внутри всё снова холодеет.       Нет, Дилюк. Подумай ещё раз хорошенько.       Надо защитить Кэйю. Надо защитить Кэйю. Надо защитить Кэйю.       Детская спина упирается в камень. Сверкает лезвие занесённого меча. Синий глаз испуганно расширяется. Времени на раздумья больше нет.       Дилюк падает на колени и обхватывает своего, взрослого Кэйю руками.       — Умоляю тебя, не трогай его, — просит он, сам не веря собственному голосу. — Не надо, не надо, не надо…       И тот наконец замирает. Глядит оторопело сверху вниз на алую макушку, уткнувшуюся ему в бедро. Маленький Кэйа воет в голос, закрываясь руками, и забивается всё дальше в свой угол.       — Пожалуйста, пожалуйста, всё будет хорошо, — бормочет Дилюк, жмётся к взрослому Кэйе и гладит его бок, словно пытается утешить второго, маленького Кэйю.       Взрослый Кэйа опускает свой меч и зовёт дрожащим голосом:       — Дилюк?       — Дай мне… дай мне отвести его на винокурню. И мы поговорим, — он так привык решать всё силой, что едва сумел вспомнить, что это не единственный вариант. Архонты. — Я обещаю. Кэй…       На последнем обращении капитан вздрагивает всем телом. Дилюк поднимает голову. Алые глаза встречаются с синим. Кэйа судорожно вдыхает. Дилюк принимает это за разрешение.       Он разжимает руки и, скорей бросается к маленькому Кэйе — едва успев встать, уже снова падает на колени, только уже рядом с ним. Тот испуганно дёргается, когда Дилюк касается его руки. Прижимает её к груди, почти скулит. Дилюк покорно убирает руки и поднимает их в примирительном жесте.       — Не бойся, не бойся, — шепчет он. — Прости, такого не должно… это всё я виноват. Тебя никто больше не тронет. Всё хорошо.       Маленький Кэйа плачет, всё ещё закрывается руками. Его трясёт. С волос капает вода, по рубашке всё так же расползается кровавое пятно. У Дилюка сжимается сердце. Хочется просто прижать его к своей груди и баюкать, пока не успокоится. Хочется прижать Кэйю к своей груди и баюкать, пока не успокоится. Но он знает: тот лишь отпрянет. Что маленький, что взрослый. Глаза жжёт.       — Послушай, — как можно мягче говорит Дилюк. Он осторожно кладёт руку на его ступню — на самый мысок ботинка. Мальчик вздрагивает, но не отодвигается. — Я знаю, ты напуган. Но всё позади. Он просто не ведал, что творит.       Маленький Кэйа смотрит через его плечо, на взрослого себя. Дилюк не знает, что именно он там видит, но в итоге мальчик снова переводит взгляд на него и судорожно сглатывает.       — Ты в безопасности. Прости нас. Весь ужас позади. Ты в безопасности, — ласково заверяет его Дилюк.       Маленький Кэйа что-то отчаянно ищет в его алых глазах. И, кажется, находит. Обхватывает свои колени и подтягивает их к груди. Дрожит и судорожно стирает слёзы тыльной стороной ладони.       — Почему? — сквозь всхлипы спрашивает он, бросая мимолётный взгляд на взрослого себя. — За что?       — Ему просто очень плохо и больно, — отвечает за него Дилюк. — Иногда, когда так плохо и больно, люди делают ужасные вещи. Даже хорошие люди.       За спиной слышится шорох и совсем уж приглушённый вздох. Кажется, Кэйа отвернулся и зажал рот рукой. Дилюк не оборачивается. Не может. С двумя Кэйами сразу он не справится, у самого сердце разорвётся. А справиться надо — кроме него некому.       — Дай мне руку, — просит Дилюк, стягивает перчатку и протягивает ладонь маленькому Кэйе.       Тот смотрит затравлено и снова бросает взгляд поверх его плеча. Но почти сразу возвращает его на раскрытую ладонь Дилюка. Оглядывается по сторонам, словно ищет пути к отступлению. Но потом всё же тянется к нему и нерешительно кладёт свои дрожащие пальцы на его ладонь.       Дилюк облегчённо выдыхает. И бережно обхватывает такую маленькую, хрупкую ладошку своей. Пускает по ней тепло своего пиро. Голубой глаз напротив удивлённо расширяется. Но его обладатель не пытается забрать руку.       — Тепло? — спрашивает Дилюк. Он бы и хотел ободряюще улыбнуться мальчику, но брови сами изгибаются печально, отражая тоску, что гложет сердце. Тот кивает и поражённо спрашивает:       — А как?..       — В нашем мире есть люди, способные управлять стихиями. Вот, например огнём.       — Огонь ведь жжётся, — без задней мысли отзывается мальчик.       — Верно, — отзывается Дилюк, чувствуя, как эти слова пронзают сердце ледяной иглой. Маленький Кэйа имеет в виду, что огонь может обжечь самого Дилюка. Дилюк прекрасно знает, кого он обжёг на самом деле. Или, кого ещё обожжёт, если так посмотреть. — Но ещё огонь греет. Как сейчас.       Маленький Кэйа всё ещё смотрит тревожно и то и дело косится за плечо Дилюка. Сам Дилюк по-прежнему не оборачивается. Ловит каждый шорох, всхлип и вздох. Но не оборачивается. Лишь глядит, как тот Кэйа, что перед ним, шмыгает носом и вытирает его рукавом.       — Сейчас ты согреешься, и я отведу тебя к своей семье, — не отпуская его руку, продолжает Дилюк. — Они залечат твою рану, дадут сухую одежду и накормят, — он ласково поглаживает большим пальцем его ладошку.       — Отец сказал…       — Отец ушёл и в ближайшее время не вернётся, — детский звонкий голосок перебивает более низкий, взрослый — едва узнаваемый из-за того, какой он сейчас хриплый. Дилюк и маленький Кэйа синхронно вздрагивают.       Мальчик испуганно глядит на свою взрослую версию, а затем снова переводит взгляд на Дилюка, словно ждёт подтверждения услышанному. Тот печально кивает:       — Ушёл. Но моя семья тебя приютит. Всё образуется. Я обещаю.       За спиной раздаётся вздох. Судорожный и тихий. Дилюк не уверен, как его трактовать. Но обернуться всё ещё нет сил. Сердце сжимается. Он глядит на маленького Кэйю перед собой — по щекам того снова текут слёзы и взгляд его полон отчаянья. Дилюк тянется к нему второй рукой и гладит по волосам. В этот раз Кэйа не отстраняется. Наоборот, льнёт к его затянутой в перчатку ладони. А потом и вовсе подаётся вперёд и повисает у него на шее.       — Эй, — мягко выдыхает Дилюк, принимая его в свои объятия. На большее не хватает дыхания. В горле стоит ком.       Как беззаветно их юные версии доверяют им больше, чем себе. Как отчаянно они защищают друг друга от самих себя. Как при всём при этом они умудрились причинить друг другу столько боли. Архонты.       Дилюк гладит маленького Кэйю по волосам и обещает себе, что больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не дойдёт до такого. Он больше не позволит собственной обиде так безбожно застилать ему глаза, не станет ставить свою гордыню выше дорогого человека. Хватит.       — Кэй, — чуть погодя зовёт он. И все прекрасно понимают, к кому именно он обращается. — Посмотри, пожалуйста, как там дождь?       Ответа не следует. За спиной просто раздаются шаги. Они неспешно бредут ко входу, замирают там на пару секунд, а затем идут обратно. Останавливаются точно на прежнем месте — в паре шагов за спиной Дилюка.       — Поутих, — сообщает ему тусклый ровный голос.       — Значит, надо поторопиться, — хмыкает Дилюк. Мягко отстраняет от себя маленького Кэйю и снова заглядывает ему в глаза. — Мы сейчас пойдём на винокурню. Видел такой большой особняк неподалёку?       Мальчик кивает.       — Сегодня будет страшная буря. Ещё страшнее, чем до этого. Надо отвести тебя, пока снова не зарядил ливень.       — Ладно, — соглашается мальчик, снова стирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Согрелся? — спрашивает Дилюк. Тот кивает. — Сильно болит? — Дилюк указывает взглядом на его раненое плечо. Маленький Кэйа лишь странно поджимает губы и отводит взгляд, ведя другим плечом. Действительно, что тут ещё ответишь. Дилюк хмыкает и наконец поднимается с колен. Отряхивается, а затем разворачивается к нему спиной и приседает на корточки. — Давай-ка, — говорит он, оглядываясь на растерянного мальчика через плечо, — забирайся. Я тебя понесу, так будет быстрее.       Тот пару секунд колеблется, а затем всё же поднимается на ноги и осторожно тянется к его плечам. И пока маленький Кэйа карабкается Дилюку на спину, взрослый Кэйа наконец встречается с ним, с Дилюком, взглядом:       — Пачкаешь моей кровью свой дорогой камзол, — бесцветно говорит он.       Дилюк пропускает этот комментарий мимо ушей и просто поднимается с корточек, поудобнее подхватывая маленького Кэйю под коленками.       — Идём, — коротко говорит он взрослому и, не дожидаясь ответа, направляется к выходу.       Через лес они идут молча. Маленький Кэйа сопит Дилюку куда-то в воротник, крепко обнимая его за шею. Взрослый Кэйа послушно шагает рядом и больше ничего не комментирует. Когда выходят к винокурне, мальчик уже начинает клевать носом, убаюканный шелестом дождя, мерной ходьбой и теплом Дилюка. В идеале его бы занести прямиком в дом, уложить в постель и дать хотя бы пару часов передышки. Не заставлять сейчас разбираться со всем, что на него разом навалится. Но такую роскошь они себе позволить не могут. И так уже наворотили дел.       Они останавливаются на холме, у большого дерева. Отсюда отлично видно главный вход на винокурню, но оно стоит достаточно далеко, чтобы не привлечь к ним лишнего внимания. Дилюк осторожно спускает маленького Кэйю на землю и приседает перед ним на корточки. Взрослый Кэйа встаёт чуть поодаль от них и нервно обнимает себя за плечи.       — Всё, дальше мы пойти не можем, — говорит Дилюк маленькому Кэйе, сонно потирающему глаз. — Но будем стоять тут, пока ты не зайдёшь в дом. Чтобы убедиться, что всё в порядке. Хорошо?       Маленький Кэйа с сомнением оглядывается на винокурню, а потом снова глядит на Дилюка.       — Я… мне обязательно? — он снова неловко теребит свой рукав — нервная привычка, от которой он избавится ещё не скоро, уж Дилюк знает. Кажется, он не хочет уходить.       Дилюк сочувственно поджимает губы и ласково объясняет:       — Да, так нужно. Но не волнуйся, люди там и правда хорошие. Самые замечательные, — а потом, чуть подумав, добавляет: — И я там тоже буду. Только мне будет десять лет, как тебе. И нам ещё только предстоит подружиться.       Маленький Кэйа поражённо хлопает глазом и переводит взгляд на взрослого себя. Видимо соображает, что раз есть взрослый он, то должен быть и маленький Дилюк.       — Подружиться? — растерянно переспрашивает он.       — Да, — кивает Дилюк, и у него наконец выходит улыбка. Слабая и грустная. Но улыбка. — Мы с тобой будем самыми лучшими друзьями на всём белом свете. И я буду очень сильно тебя любить. Всегда, — обещает он. — Запомни это, ладно? И даже если… даже когда случится что-то страшное, почти непоправимое, помни об этом, хорошо? Будет казаться, что уже не люблю. Но это не так. Ты только потерпи немножко. Переживи это. Прости меня, если сможешь, — севшим голосом просит он. — А я обещаю, что всё исправлю. Не сразу, совсем не сразу, но непременно исправлю. Хорошо?       Маленький Кэйа снова косится поверх его плеча, а затем неуверенно кивает. Кажется, даже он понимает, что этот монолог предназначался не ему. Точнее, ему. Но не совсем.       — Хорошо… — будто озвучивает сам себе ответ Дилюк.       И уже начинает непроизвольно оборачиваться на своего Кэйю, но в последний момент ловит себя на этом и усилием воли останавливается. Нет. Не сейчас. Рано. Надо сперва закончить с младшим. Ураган ждать не будет.       — Видишь, тропинка? — прочистив горло от неприятного кома, спрашивает Дилюк, указывая мальчику за спину на узкую песчаную дорожку, что вьётся змейкой на северо-восток. Тот оборачивается через плечо и кивает. — Тебе будет нужно спуститься по ней, выйти к главным дверям и постучаться, — он кивает в сторону винокурни и мальчик снова следит за его взглядом. — Стучи как следует, не скромничай. Двери массивные, а нынешняя экономка глуховата.       Маленький Кэйа послушно кивает.       — Про нас рассказывать не стоит, — продолжает Дилюк, мотнув головой в сторону взрослого Кэйи. — Поэтому, когда откроют, скажи, что на тебя напали хилличурлы, но ты убежал. Попроси помощи и…       — Кто напал? — перебивает его мальчик.       И этот прищур Дилюк тоже узнаёт. Это прищур Кэйи, который только что услышал совершенно новую для себя информацию и пытается в ней разобраться. Точно. Он же понятия не имеет, кто такие хилличурлы. Или слаймы. Да даже кристальные бабочки. Маленькому Дилюку, что сейчас ничего не подозревая, читает книгу у камина на винокурне, ещё не один год предстоит поражаться тому, о каких банальных вещах Кэйа порой будет не знать.       Нынешний Дилюк лишь машет рукой, будто отгоняя предыдущий вариант, и исправляется:       — Монстры. Скажешь, что на тебя напали монстры. Не волнуйся, в помощи тебе не откажут. А остальное уже… — он тяжко вздыхает. — Объясняй, как посчитаешь нужным…       И слышит за своим плечом судорожный вздох. Снова останавливает себя, чтобы не обернуться. И просит младшего Кэйю на всякий случай повторить все его инструкции.       — Спуститься с холма, постучаться что есть сил, — тут же чеканит мальчик, — сказать, что напали монстры, но я убежал. А когда спросят, почему я в лесу был один, сказать, что… — он запинается, но не потому, что не знает, что говорить дальше, а потому что следующие слова никак не лезут в горло. Он хватает ртом воздух и потерянно мечется взглядом по земле перед собой.       — Всё, всё, — спешно останавливает его Дилюк. — Всё верно. Ты молодец.       Мальчик облегчённо выдыхает и хмыкает, мимолётно утирая накатившие слёзы. Дилюк может сколько угодно ненавидеть Бездну, но требовать от ребёнка, которого час назад отец оставил одного в лесу, чтобы он спокойно говорил об этом — абсурд. Он не виноват, что этот самый отец из Каэнри’ах. Кэйа не виноват. Тихий перестук дождя по листьям начинает усиливаться.       — Боюсь, тебе пора, дружок, — поджимает губы Дилюк, обеспокоенно оглядев крону над их головами. — Пока дождь совсем не зарядил.       Маленький Кэйа тоже задирает нос повыше и снова понимающе хмыкает. Потом опять опускает взгляд. Чуть косится на взрослого себя, оглядывается на тропинку. А потом заглядывает в алые глаза Дилюка и, снова дёргая себя за рукав, вдруг говорит:       — Я стану хорошим. Обязательно, — обещает он. Дилюк чувствует себя так, будто его только что ударили по лицу.       — Я знаю, — кивает он. Шутливым, ярким, озорным. Смелым, умным, самоотверженным. Заботливым, ласковым. Самым лучшим. — Я знаю.       Мальчик поджимает губы в скромной улыбке и порывисто обнимает его за шею. А затем, так же быстро отстранившись, бросает последний нервный взгляд на взрослого себя и наконец разворачивается к тропинке. Бежит вниз по холму, к дверям винокурни. Дилюк поднимается с корточек. Не сводя с него глаз, делает шаг назад, чтобы встать плечом к плечу со своим Кэйей.       Маленький Кэйа взлетает по каменным ступеням, о которые ещё не раз собьёт коленки в своей жизни, задирает голову, оглядывая окна особняка. Чуть медлит, подходя к массивным дубовым дверям, и оглядывается напоследок на их дерево. Дилюк ободрительно кивает, хоть и понимает, что оттуда, этого скорее всего не разглядеть. Маленький Кэйа отворачивается. Берётся за тяжёлый дверной молоток и стучится — Дилюк не сомневается — со всей своей десятилетней мощью, как велено. Вскоре дверь открывается, на пороге мелькает фартук и седая макушка старой экономки. Та плещет руками и, наверняка, охает, оглядывает мальчика с ног до головы — а затем одним ловким и быстрым движением утаскивает его в дом.       Дверь закрывается. Маленький Кэйа навеки растворяется для них в реке времени, почти так же, как юный Дилюк часом ранее.       Взрослый Кэйа вздыхает.       Дилюк наконец разворачивается и хватает его, сминает, грабастает к себе в объятия. В этом жесте ни капли нежности — сплошное отчаяние. Сжимает его до болезненного крепко, не даёт ни малейшего шанса отстраниться. Тот не вырывается, но на объятия не отвечает. Спохватившись, Дилюк всё же немного ослабляет хватку. И заглядывает ему в глаза. Кэйа глядит печально и слегка потеряно.       — Я уже ничего не понимаю, Люк… — разбито шепчет он.       — Пещера услышала не меня, а тебя, — отвечает тот, бережно убирая ладонью налипшие мокрые пряди с его лица. — Да, я ляпнул сгоряча про винокурню. Но имел в виду лишь, что если бы ты сегодня не пришёл, то я бы разбирался со своей юной версией один, и не было бы этих чёртовых болезненных разговоров. А не те ужасы, что ты себе надумал.       Брови Кэйи сходятся совсем уж печальным домиком, и он вздыхает судорожно, отводя взгляд. Дилюк скользит обеспокоенным взглядом по его лицу и ещё больше ослабляет объятия. Вот теперь они нежные, ласковые.       — Всё ещё любишь, значит? — спрашивает Кэйа. Дилюк кивает. Категорично, неотступно. Сурово даже. Кэйа горько усмехается. — А говорил терпеть не можешь.       — Врал, — коротко отзывается тот. И ему. И себе. И всем на свете. Врал.       — Мне казалось, из нас двоих, я великий лжец. Но твоей убедительности мне ещё учиться и учиться.       Действительно. Какая, чёрт возьми, ирония. Дилюку даже самому хочется горько усмехнуться. Но главное, не хочется возмутиться, защититься или огрызнуться. Он прекрасно понимает, что заслужил, и спокойно проглатывает этот укор. Лишь заглядывает капитану в глаза и спрашивает:       — А ты?       — Что? — не понимает тот.       — Ещё любишь?       Лицо Кэйи искажается болью. Он качает головой, отводит взгляд и опускает лицо, пряча от Дилюка единственный глаз:       — С этим всё сложно.       Дилюк смотрит пристально.       — Как сказал мне сегодня один не по годам умный молодой человек, нет тут ничего сложного — либо да, либо нет.       Кэйа выдыхает усмешку, слишком похожую на всхлип, и снова поднимает на него глаза. Глядит с какой-то плотно укутанной в тоску надеждой. А затем поджимает губы:       — Ну, в таком случае… да.       Дилюк облегчённо выдыхает, прижимается лбом к его виску и прикрывает глаза:       — Вот и хорошо. А с остальным уж как-нибудь разберёмся. Давай я тебя немного согрею и пойдём потихоньку домой?       Кэйа совсем уж откровенно всхлипывает. И наконец обнимает в ответ.