Колосс на глиняных ногах

When are you gonna come down?

When are you going to land?

I should have stayed on the farm

I should have listened to my old man

You know you can't hold me forever

© elton john — goodbye yellow brick road

Он как будто бы еще больше вырос и окончательно перегнал в росте. Немного поднабрал мышечной массы, спина стала шире, и в ограниченном пространстве узкой кровати на ней было чрезвычайно удобно лежать. Ёнджун был рядом, он изменился и не изменился совсем, как мир вокруг. Это Бомгю понял, когда окончательно проснулся — день перевалил за обед. В окна лился чистый свет, высвечивал тонкие слои пыли на поверхностях, а черты лица делал мягкими и ясными. Пахло свежестью, рождением, настоящей весной. Будто в густой чаще, полной непредсказуемых опасностей и острых игл, сквозь трещины и узловатые пальцы ветвей пробился луч. Бомгю прижался ближе. Под ладонями гуляла магия тихого, привычного, забытого утра. В него не верилось, в груди так щемило от волнения, что если Бомгю спал, он хотел бы никогда не просыпаться, и если Бомгю по-прежнему стоял, продуваемыми всеми ветрами, на зимнем пустыре, он хотел бы оказаться занесенным снегом навсегда. Руки потянулись дальше — прикосновение вышло смазанным, стыдным, одновременно нежным. Пальцы погладили шею, предплечья, спустились на живот под задранной футболкой, кожа коснулась кожи. Дыхание сбилось, потому что стало страшно так, что закружилась голова. Бомгю постарался зашифровать свои поползновения под беспокойное ворочание и притих, украдкой наблюдая, как беспокойно поднимается и опускается под одеялом грудная клетка. Как он оказался здесь, в этом темном лесу, слепо бредущим на ощупь без астролябии и квадранта в поисках путеводной звезды, способной вывести к свету? Будет ли все хорошо в конце этой дороги? Будет ли также зыбко, тонко, хрупко, как сейчас? Как много алкоголя, как много тишины, как мало сна потребуется, чтобы удержать в руках мерцающее сияние этой поденки, прежде, чем она погибнет с приходом рассвета? Мгновение дрожало и трепыхалось, крепко зажмурившись, Бомгю качался в нем, как на морских волнах. В какой-то момент его ладонь накрыли пальцы Ёнджуна, и вот теперь-то, по-настоящему придя в себя, все внутри него оборвалось. Ёнджун пошевелился под одеялом и вывернулся в кольце накрывшей его руки. Он уже не спит?! Как давно он не спит? Глаза уставились в глаза. Тишина повисла, как мошка в паутине, едва нарушаемая бегом трассы за окном. Воцарился один из тех моментов, когда кажется, что что-то должно вот-вот измениться, будто пришло время для сюжетного поворота, и эта перемена его олицетворяет. Гаснет лампочка, на солнце набегают тучи, машины прекращают движение, в дерево бьет молния или что-то в этом роде. Но ничего не произошло. Они смотрели друг на друга — долгое, чрезвычайно долгое мгновение. «Пожалуйста, не убегай», тоскливо подумал Бомгю. Ёнджун сам пришел к нему, сам обнимал его прежде чем уснуть, но он был пьян, так что все это не всерьез — на месте Бомгю мог быть кто угодно другой, с кем Ёнджун так весело проводил время накануне. А вот теперь, когда ночной спирт и ночь без сна отошли — всерьез. Возможно, это также был хороший момент и для того, чтобы съехать с этих неловких, позорных, ничем не объяснимых шевелений под одеялом, сместить акцент и уйти в оборону. Выразительно запрокинуть бровь на лоб, заявить что-нибудь едкое, выцеживая каждое слово сквозь плотно сжатые губы, словно делая одолжение: «ну что же, давай поговорим». Подтолкнуть Ёнджуна к объяснениям, какого черта вчера было и зачем он притащился. Но, чему бы ни принадлежал этот момент и для чего бы он не подходил, он был упущен. За секунду тихие волны внутри Бомгю переменились. Глупо пытаться разбираться в извилистом пути его извилистых мыслей, но… он не придумал ничего лучше, кроме как отскочить от Ёнджуна к стене, как магнит с одинаковым полюсом. Он даже не думал, тело двигалось само. Словно вспомнило, откуда во всей этой истории растут ноги. Почему глаза не могут долго смотреть прямо, а заговорить страшно. И что это на самом деле ничего не меняет. «Не убегай», зачем-то повторил он в своих мыслях, прежде чем зажевать губу в смятении и отвернуться. Прежде чем сбежать в ванную и запереться там на двадцать минут. Прежде чем зайти на кухню и увидеть, что мама оставила им (или только ему? или она все же все знала?) кимпабы, заветрившиеся за все то время, что они спали, и что Ёнджун заварил чай и сидел на своем привычном стуле, копаясь в телефоне, будто никогда никуда не исчезал. Прежде чем вспомнить про лабораторку и смиренно притащить из комнаты ноутбук и тетради, и приняться за сосредоточенную работу, пока мозг гонял нейроны каждый раз, когда они сталкивались локтями, с такой силой, словно это последние минуты его функционирования. Они съели кимпабы, сделали лабораторную наскоро и как попало, прервавшись только единожды на новую кружку чая. Ёнджун выглядел помято, может, что-то что-то его тяготило и он все не мог решиться об этом заговорить, и так и ушел. «Не убегай», думал Бомгю, закрывая за ним дверь. И потом, скрытый за броней из шторы, глядел из окна, как скрывается в паутине дворов его силуэт, удаляясь все дальше и дальше. Впервые за долгие месяцы апатия захлопнула свой бездонный зев, и Бомгю, сам в то не веря, что-то чувствовал. Он что-то чувствовал, и пихал этим чувствам булыжники в карманы, чтобы они срывались под тяжестью в непроглядные глубины подсознания и никогда больше не беспокоили его своим далеким эхо. Потому что на тех глубинах прекрасно знали — Ёнджун не убежит, если не выгнать его насильно. Сбегает всегда только Бомгю. Эта мысль едва уловимо скользит где-то вне, за нее не цепляется разум, она не оседает в голове. И Бомгю бежит. Бежитбежитбежит.

***

Сворачивать куда-то было поздно, потому что его уже заметили. — Гю, погоди! Кто-то сейчас умрет. Какой я тебе Гю, придурок. Бомгю закатил глаза и нехотя поплелся к парню из параллельного. Стопка листов, испещренных базовым шрифтом из фотошопа, локация и время в углу — афиша. Бомгю посмотрел на все это добро, которое Субин, не скупясь, расклеивал по доске объявлений, и заранее напрягся. Вокруг торопливо сновал уставший шумный народ: кто-то тянулся во двор, кто-то покурить за школой, кто-то, может, переписать контрольную, все они так спешили, нервно пихались и толкались, что им пришлось встать почти вплотную. — Это что? Он кивнул на плакат. Фотка сомнительного качества на фоне бетонной стены, физиономии, имитирующие на лицах агрессию и дерзость, тупое оформление, тупое название группы, тупое все… Субин улыбался так открыто и доброжелательно, что становилось тошно. Впрочем, как и всегда. Ведь Субин — типичный хороший мальчик. У него ясные глаза и выкрашенные в блонд волосы. Пухлые губы всегда трогательно поджаты и уголки чуть клонятся вниз, придавая лицу выражение вечной заторможенности. Говорит он тоже очень медленно, будто на скорость речи (а может и весь мыслительный процесс) ему поставили ограничитель. Но у него широкие плечи и исполинский рост, поэтому обитатели старшей школы всегда ему все прощали. Субин тоже всех прощал. — Да тут… у нас концерт будет на неделе. Помогаю Ёнджуну с рекламой. Это будет в баре на окр… Бомгю нарочито медленно уточнил: — Ёнджуну? Как будто Ёнджунов тут копай не перекопай. Субин смутился и принялся заламывать пальцы. — Ну да, мы ведь с ним вместе играем. И он… разве он не твой друг? Бомгю нервно хмыкнул и снова посмотрел на плакат — по центру, особенно сверкая удольским бахвальством, обнаруживалась растрепанная шевелюра Ёнджуна. — Нет, — мрачно сказал Бомгю. — Мы с ним не друзья. Учителя и ученики рассеивались по коридору; их двоих никто не замечал. Робкий Субин издал сиплое «о» и потупился в пол. Невольно Бомгю задумался, за что этому парню вообще в своей жизни не стыдно. Он словно ежесекундно готов провалиться сквозь землю, всем угодить или всем понравиться. Если подумать, они знакомы с первого звена младшей школы и не раз попадали в один класс, однако даже подобия приятельства у них не сложилось. Субин вечно таскался за кем-то — и, между тем, всегда уходил домой один. Он был простодушный ребенок, который всегда готов был всем себя предложить. «Тебя тоже записали на шахматы? Давай ходить вместе?» «Отвали». «Ты забыл свой обед? Я могу поделиться, дружище». «Я тебе не дружище». «Тебе прикурить? У меня есть зажигалка». «Без тебя разберусь». И милый Субин улыбался, словно мадонна на картинах. Он всегда отдавал, отдавал — карандаши и ручки, обеды, деньги, сердце, и никогда не просил ничего взамен. Те немногие в детстве, кто пытался с ним, что называется, приятельствовать, последовательным образом сливались. И теперь мальчик-груша-для-битья, что всегда плелся где-то сзади, попал под крыло более крупной птицы. Стал играть в группе, иметь какой-то статус и много вертеться с Ёнджуном. И теперь мальчик, к которому дружелюбно обратились «Гю», стремясь подчеркнуть свое расположение, с непонятым вакуумом в голове отметил, как диаметрально поменялась их судьба. Жизнь любила шутить. — Прости… Просто он так смотрит… что я подумал, прости, это не мое дело. Подтверждать очевидное Бомгю не стал — чертыхнулся и ушел на улицу. В показном удалении от всех сел за стол для летних обедов, вытянул ноги на скамье и лег на спину. В наушниках нектаром разливался хит-парад семидесятых. Такая музыка иногда очень хорошо ложилась на тоскливую повседневность и была способна слишком далеко унести от насущного. Приподнять и отряхнуть наносное, сделать прозрачнее и чище, даже когда душе, как бензиновое пятно по свежему после дождя асфальту, разливалось вот это мерзкое нечто. Может, разве что слушая ее, он не чувствовал себя таким уебищем. Над головой летели птицы и тяжелые облака заводского дыма. В такие моменты Бомгю понимал, что, возможно, хотел бы фотографировать. Для этого ведь даже не нужно сдавать экзамены и куда-то поступать — обзавестись камерой и начать. Отличная мысль, чтобы думать ее и успокаиваться. — Привет. А вроде только-только стало немного спокойнее. Бомгю вскинулся и хмуро поглядел на подошедшего Ёнджуна. Можно поклясться, все присутствующие на школьном дворе сейчас вылупились и затаили дыхание. Ёнджун потоптался с секунду и присел рядом. — У нас «удовлетворительно» за лабараторку. — Супер. Облака продолжали волочиться в безветрии, перемена заканчивалась. Против воли Бомгю сделал то, чего делать не любил — прислушался к себе. Ощущение, теснившее органы внутри, было сродни тому, когда изо всех сил бежишь на остановку, чтобы успеть втолкнуть себя в автобус в час пик, но дорога узкая, а перед тобой идет кто-то страшно большой, медленный и неповоротливый, расслабленный, словно ему принадлежит все время мира, и все, что тебе остается в этот момент — сиюмоментная беспомощность и злость, накатывающая, как волна. Такая кипит под кожей и сподвигает делать гадости, пихать человека локтем, поднимать из лужи кипу брызг на его белые кроссовки и бежать дальше, не извинившись, даже прекрасно зная, что смутное чувство вины будет неотступно преследовать тебя до конца дня, и злиться уже на это. Все время мира ему не принадлежало. Его было мало, чертовски мало и оно утекало. То недавнее учебное утро с Ёнджуном оставило больше вопросов, нежели дало ответов. Но сейчас все стало совсем плохо. Их вновь взлетевший наверх чат в какао все еще мозолил глаза, за неделю не успевший окончательно посторониться перед другими. В воскресенье Ёнджун написал ему «я добрался до дома, если ты вдруг беспокоился», Бомгю ответил стикером. Потом пожалел. А потом почему-то разозлился. Именно эта злость теперь сопровождала его везде, как фрейлина свою королеву. Кто они теперь друг другу? Они снова общаются? Они снова ищут дорогу друг к другу? Они понижены до ранга знакомых? Черт возьми, как же все это бесит… — Уже видел афиши? — Ёнджун, по всей видимости, очень хотел развести его на светскую беседу. — Твой дружок-громила постарался, чтобы их увидел каждый первоклассник, — бурнул Бомгю. И тише добавил, — Видел. — И что думаешь? Бомгю, раз уж его спросили, думал, что хотел бы нарваться, хотел бы получить какой-нибудь грубый ответ и нормально поссориться. Только бы не слышать эту нейтральную вежливость, этот хруст февральского льда, по которому они бредут, то сталкиваясь, то удаляясь. Но Ёнджун оставался спокоен и это злило еще больше. Иногда душа требовала катастрофы. Сквозь закрытые веки Бомгю почувствовал какую-то странную, неуверенную улыбку Ёнджуна, и это, пожалуй, подошло к катастрофе как никогда близко. — Он много о тебе спрашивал. Думаю, он хотел бы, чтобы ты пришел послушать, — что? Причем тут он? Почему какому-то Субину вообще есть дело до Бомгю? К счастью, в этот момент прозвенел спасительный звонок, и Бомгю нехотя спустил ноги на землю, возвращая себя в вертикальное положение. Ёнджун еще какое-то время смотрел на него, а потом взлохматил макушку, поднялся и развернулся по направлению к школе. — Правда, приходи на концерт, — сказал он, закидывая рюкзак на плечо. — Не ради меня, ради Субина. У тебя появится друг. Бомгю окаменел. На миг показалось, что земля под ним разверзлась, а сердце, привязанное к ребрам, резко сорвалось с петель и на всех скоростях полетело с обрыва прямиком к берегам Тартара. Не может быть. У тебя появится друг. Это же не значит… что Ёнджун прощается? Этот мальчик слишком юн, чтобы петь блюз, — ласково и тоскливо, как умеет только он, протянул Элтон из болтающихся на шее наушников, — так что прощай, дорога из желтого кирпича.