Колосс на глиняных ногах

«И когда нам так хочется громко и долго кричать, вся огромная наша родня умоляет молчать. И, частенько не веря в уже подряхлевших богов, сыновья пропивают награды примерных отцов».

© ддт — я получил эту роль

— Мы отстаем от программы. Вам нужно будет сделать три лабораторные, наверстать упущенное. Правила по оформлению найдете в учебнике, для удобства выполнения разделю вас на пары. Это было на естествознании, в четверг. Многие учителя таким злоупотребляют. Ёнджун пялился на спину, затянутую в форменный пиджак, на робкую поросль темных волос, даже теперь не до конца черных, а темно-каштановых, с отливом солнца. Наверное, после такой радикальной стрижки они уже неизбежно потеряли былую мягкость; он хотел бы потянуться вперед и проверить, но между ними два ряда парт. И бесконечная зима… Ёнджун смотрел на перекинутый через плечо галстук. На то, как Бомгю обедал, на то, в какие игры играл, если видел его онлайн в дискорде, на то, в какую сторону и с кем Бомгю уходил, когда уроки заканчивались. Смотрел на то, как его Бомгю живет — без него. От этого хотелось разорвать душу на миллион слов и слепить из них тысячу песен, чтобы сотня постоянных слушателей на саундклауде услышали их, десяток — добавили в избранное, и одному Ёнджуну стало легче. Если б оно так работало… Учитель шел между рядами, проходясь глазами по списку. — Ли и Пак. Солнце висело по ту сторону двора, а его лучи, рикошетя от соседних зданий, создавали над головой Бомгю нимб из пылинок. В форточку заползал ветер, трепал прозрачный тюль и тетрадные листы на исписанных партах. Погода, наконец, грозила запоздалым потеплением. — О и Ким. Да, эти двое не ладили, поэтому ничего удивительного, что их поставили в пару. — Хюнин и Кан. Ёнджун близоруко пощурился, затем нашарил в рюкзаке очки и быстро натянул их на нос. Мир стал вдвое четче. Пристально вглядываясь, порадовался: хорошо, что он сидит в конце класса — не сказать, что он стеснялся слабого зрения или боялся прослыть ботаником, но это не вписывалось в тот имидж, что он старательно себе создавал. Просто когда ты своего рода шаблон из ожиданий и представлений, взращенный в теплице людьми-шаблонами в определенных целях, можно мгновенно похолодеть к окружающей обстановке и забить на все, кроме одобрения. Или, в случае Ёнджуна, наоборот. Внезапно осознать себя человеком с чуть более выпуклой индивидуальностью, чем от тебя ожидалось и упорно прививалось. И начать искать свой классический бунт и свой вызов за пределами сложившихся представлений семейного круга. Поглотать свободы перед неволей, если угодно. Так и рождались все самоназванные Ханны Монтаны — примерные детки дома и борцы с системой на воле, хотя, по сути своей, сами те еще конъюнктурщики. Учитель дошел до последнего ряда и вернулся за свой стол. — Чхве и… Имена доносилсь, как голоса дикторов в тоннеле метро, однако по мере приближения к концу списка Ёнджун начал кое-что понимать. — Чхве. Бомгю не пошевелился. Белую нить наушников он прикрывал руками, поддерживающими голову, пока глаза блуждали по пустынной мартовской улице. Ёнджун сложил руки на парте и спрятал в них лицо. Почувствовал, как эти пошлые крылья против воли вырастают за спиной. Это ведь повод поговорить. Прямо и честно, хотя Ёнджуну и страшно до одури. Он скучал по временам, когда по жизни они шли единым шагом и делили между собой не только лабораторные, но и любую радость с любым горем. Когда ходили вместе, зависали вместе, и никто вокруг был не нужен. Вдвоем против всего мира, как братья Винчестеры. Или просто как люди, которым все как-то легче пережить, когда они есть у друг друга. Может, в этом и состояла главная проблема. Но тогда все и правда было лучше — хотя бы немного. И уж точно легче, чем есть сейчас. Ёнджун много топтался вокруг да около, искал окольные пути, сомневаясь и не решаясь, но за этот случай он обязан был зацепиться. Правда не находил в себе смелости — вот так сразу — но это ничего. Время ведь еще есть. Следующий урок только за выходными, а на них — целая жизнь. Другое дело, что до выпускных экзаменов его, в сущности, оставалось немного. Собственное будущее он понимал лучше многих: с тех пор, как стал взрослеть и более-менее осознавать и самого себя и то об этом мире, что предопределено рождением. О чужом — оставалось лишь догадываться. На улице кричали птицы, обсуждая наступающий апрель.

***

— Я, пожалуй, пойду. Отозвался не в тему на предложение еще выпить. И ступил дальше, удаляясь от кухонных элит, ведующих алкоголем и мешающих коктейли в пропорциях девяносто процентов сомнительного джина на край стакана синей фанты. Кажется, ему и правда достаточно. Он уже так устал. Взгляд, впрочем, фокусировался отлично. Люди перемещались стремительно, на месте отошедших тут же вырастали новые. В центре неизменно оставались самые красивые и самые яркие, и Ёнджун застыл, завороженно любуясь мерцанием, которое они источали. Красота сдавливала виски, в пальцах нагревался недопитый стакан; он опрокинул его в себя и сразу поймал ту благолепную волну, когда думаешь, что стоял бы и смотрел на них всегда. Там, среди сияющей толпы, Юнджин качнула головой, махнула рукой и подкрепила это движение характерным сотрясанием таза за последним куплетом Бейонсе, и у половины присутствующих встал хуй. Ёнджун полез пробиваться в первые ряды зрителей; в такие моменты в нем всегда нарастало что-то, близкое скорее старшим братьям, нежели единственным в семье изнеженным богатым мальчикам — необъяснимое желание защитить чужую честь, загородить собой. Толпа самозабвенно качалась в такт музыке. Подростков вокруг сращивали между собой видения, галлюциногенные блески и физиология молодых тел. Ему хотелось брезгливо отпрянуть от них — все глаза, на которые он натыкался, бездумно, пьяно, одинаково сияли. Лишь единственно нужных — умных и незамутненно-веселых, среди них не было. Остатки кислых пузырьков шипели на языке. Взгляд сиротливо глодал многолюдную пустоту. Это ведь стало сродни инстинкту, привычке, или чему-то другому, идущему корнями в глубину. Искать глазами — и находить — где-то там, близко, в расстоянии нескольких шагов, и далеко, на расстоянии страха; искать глазами, когда и была бы смелость, но неизбежно не находить. — Просто хочется бесконечно спать или бежать и орать, — пробормотал он, говоря с кем угодно, кто захочет услышать. — Как так? — Думаю, тебе уже хватит, — глаза Юнджин, резко прекратившей танец, заскребли по нему снисходительной веселостью с оттенками волнения. Она куда-то его потащила, огни вокруг передвинулись, затем пропали. В коридорах дома за пределами первого этажа стоял глухой мрак. За ее рукой Ёнджун потянулся, как Тесей за нитью Ариадны. Она втолкнула его в дверь уборной с советом привести себя в порядок, прежде чем не стыдно станет отправиться домой. Даже водянистый желтый свет ослепил его после коридорной темноты. Он подумал, склоняясь над бледным гладким фаянсом: господи. Он подумал: черт возьми. Не жизнь, а сплошная бутафория, как в пародийном спектакле, где вместо выразительных, характерных Персон остались только Маски с набором качеств, и он в ней главная. Ёнджун умылся, отбросил волосы с лица, мутным взглядом поглядел на собственное отражение в зеркале. Он так устал… Когда он вышел наружу, гул вечеринки, словно колокольный звон, омыл слух. А затем угас. В разбредании по углам не нашлось ничего оптимистичного и напоминающего веселье, как его принято понимать. Все расколото теснились по углам маленькими группками и перешептывались: до того приходили соседи и пригрозили полицией, и музыку пришлось приглушить. Так случалось каждую неделю. Старшаки, принимавшие у себя всю почтенную публику нынешних школьных тусовщиков, давно выпустились и даже учились где-то там на заочке, только ничего в их жизни не поменялось, разве что контингент вокруг сдвинулся по возрастному цензу. Стало тошно, даже сильнее, чем минутами ранее. — Ты на такси, я надеюсь? С тобой подождать? — поймала его на выходе Юнджин. И кто из них еще старший, и кто из них защитник? Неуместно стало смешно. Он махнул рукой: да, на такси, ждать со мной не надо, не выходи на улицу морозиться и пиши, как сама соберешься домой. И побрел пешком. Это был такой момент ночи, когда кажется, что время тянется бесконечно, и приходит успокаивающее понимание, что спешить некуда — впереди выходные, а на них вся жизнь. А за ними — сдать лабораторки… Пальцы нашли телефон раньше, чем разум сумел отрефлексировать уместность, разумность и правильность, и что-то настрочили контакту, за давностью месяцев тишины оттесненному на окраины чатов, если бы не функция «закрепить как важное». А потом был только сырой предутренний город. Сидящий в печенках, донельзя омерзительный в сравнении с теми, где Ёнджуну довелось побывать. И все равно притягивающий. Просто лет с четырнадцати отец забирал его на каждые каникулы в тот и этот филиал своей компании, чтобы мало-мальски начать вводить в курс дел. Те города были наряжены в электричество до самого утра и красные неоновые лепестки вывесок распускались и падали на лицо, сопровождая в пути, пока он тащился в очередной отель, становящийся домом на ближайший месяц. Он ведь сын любовницы, вот в чем дело. В прежние времена таких называли бастардами — ублюдками, а в тех законсервированных консервативных кругах, где вертится его отец, такое мнение бытует до сих пор. Так сказать негативно сказывается на репутации. По мере взросления это стало сильнее осознаваться и сильнее ощущаться. И все это время ему нужно было куда-то бежать и что-то делать, чтобы доказать свою потенциальную полезность. Громких должностей ему никто не обещал, но отцу нужен был свой человек для проворачивания всяких делишек, и он его к этому готовил. А потом оказалось, что за всеми этими разъездами и беготней они с Бомгю стали как-то сами по себе. А тянуться до него снова, даже если очень хотелось, после того, как очевидна стала вся неприглядная обреченность самого себя, помимо страха, было в первую очередь стыдно. И получалось вдруг, что они как леди и бродяга, только наоборот. Ёнджун переходил мост, когда его покосило вбок и он невольно скатился вниз к реке. Он почувствовал первую траву и камни, он потрогал рукой воду и ладонь покусали мелкие рыбки. Их было удивительно много под прозрачной водой. Некстати вспомнилось, как пару недель назад он ехал домой на электричке и читал. В стороне несся город, а над ним за облаками пролетало солнце, и эта яркая кайма, разбавившая пыльно-розовое небо теплым золотым светом, напоминала ласковый смех в конце длинного лабиринта. По другую сторону, словно каемка купола, уже висел первый весенний ливень, он надвигался так, будто свобода всегда была фикцией. Электричка бежала по мосту, разделяя пополам две полосы света, и Ёнджун, переносясь в прошлое, как бы оглядывая свою жизнь, разделенную попалам, смотрел на город, в котором вырос, детскими глазами. На таких мостах всегда болтались замки, зацепленные влюбленными в иллюзии, что это их спасет. У них еще были надежды и еще не было догоняющего дождя. Он смотрел на ключи от замков, которые бросали в бурлящую воду, на истовое течение реки и маленькую площадь у здания мэрии. Фотограф из свадебной процессии под умиленные вздохи попросил его повернуться в камеру и улыбнуться. Бомгю ошивался рядом, но все же в стороне, в полной мере осознавая свое превосходство над сентиментально квохчущими клушами, и ржал. Да, в генетической лотерее ему повезло больше — уже тогда он стремительно потянулся вверх, под летним солнцем стал загорелым и тощим, напоминающим диковатого бунтаря или бога-покровителя вечных скитаний в расклеивающихся сандалиях. А Ёнджун носил свои пухлые щеки, как клеймо неизбавимого детства. Смотрел в камеру и улыбался. Сейчас дождя не предвиделось, небо было ясным и он снова смотрел. На смутную зелень, притоптанную ступней, на белые обломки звезд, на скользкие рельсы, на первых людей на станции и здание вокзала с металлическими перекрытиями. Ночь, как и полагается в марте, стала отступать рано. Колеса первых поездов исчезли вдали, и стало тихо, как на воздушном шаре. Пока шел дальше — курил, глядя на черное ничто над тротуаром, и думал, что ничего, в сущности, не поменялось. Как и тогда, пристальнее всего Ёнджун смотрел на окна в многоквартирном доме. Приветливый дом спал, и от этого на мгновение стало до паники страшно. Как хотел бы он сейчас просто по-человечески поспать. Как раньше. Дверь квартиры открылась, предупреждая звонок, подъездный мрак качнулся лезвиями света и из них показались руки. Силы, стоящие за ними, втянули его в дом, и ему сразу стало спокойнее, чем когда-либо в этом мире и на этой земле. И страх, и стыд замолчали, споткнувшись о долгожданный сон. Неизвестно, сколько было времени, когда мама Бомгю открыла дверь и вошла в комнату. Ёнджун ее не видел. Все, что он понимал едва придя в сознание — что похмелье в его возрасте свидетельствует о явном сбое в системе координат и что Бомгю лежит рядом, укрыв его одеялом и своей рукой. — Я поехала по магазинам, завтрак на столе. Может быть, она заметила, как переменчиво и нервно он дышит. Может быть, она знала гораздо больше, чем хотела сказать. Впрочем, прозорливость была у них семейным качеством. Когда она вышла, Бомгю встретил его глаза с коротким и тихим смешком: — Ну и рожа, — возможно, ему только показалось, что за этим проступила беспомощная неловкость. — Привет. О чем ты хотел поговорить? Ёнджун расплылся не по физическому состоянию счастливо: — Привет. В окна щебетали птицы, лился свет, совсем как весной. А ведь и вправду сейчас весна — отчего-то в полной мере он осознал это только теперь. Трезвость еще не нашла его до конца, поэтому Ёнджун крепче обнял Бомгю, вновь закрывая глаза. — Нам домашку надо вместе сделать, — тихо, как под толщей воды, как из прошлой жизни. — Но давай еще чуть-чуть поспим. Он все вернет. Ёнджун построит их дружбу заново. Бомгю промолчал. Он, кажется, точно был богом. И все на свете понимал.