Liebe

Если бы Людвига спросили, что больше всего ему нравится в Иване, то он бы призадумался, пытаясь вычленить из всего списка самое главное, что у него точно бы не получилось сразу. Ответ сразу обозначает конкретику, которой у него нет. По крайней мере в плане любви и России. В Иване ему нравилось всё. С самого их знакомства подрастающий князь захватил всё его внимание, показывая доброту и широту своей души, готовую вместить немца целиком — и может даже со всем имеющимся за века зверинцем — без каких-либо проблем. И да, сначала Людвига манила именно доброта. Дружеские прикосновения, смешные шутки и побеги куда-нибудь в лес, чтобы показать ему красоту дикого мира за стенами городов и замков, которые после стали частыми и гораздо более нежными, чем в начале. Германия тогда был моложе и чуть глупее, чем стал, а потому не сразу понял, что за чувство тяготит тёплым комком бабочек в животе, когда на горизонте появлялась высокая — и как он таким стал? Людвиг даже как-то и не заметил — фигура, приглашающая его куда угодно и знающая, что немец не способен отказать. Не потому, что Иван такой великолепный и богатый — деньги не имели никакого значения, как и какое-то там величие из-за титулов, статуса семьи и что там ещё обычно впихивали под подпись будущему браку, — а из-за знания, что именно нужно Германии. Лес, звери и Брагинский под боком. И ничего более. Может поэтому Людвиг влюбился. По-детски так, в первый раз. С бабочками, розовыми щеками и нежными поцелуями в щеку, с возрастом перешедшие в нечто гораздо большее и более взрослое. Потом всё он испортил. Затем починил. Вроде как. Чтобы испортить всё фатально, прямо в тот день, когда Иван набрался смелости и принёс маленькую коробочку с аккуратным кольцом в ней. Может быть, если бы его не дёрнуло сделать то, что он сделал, они бы пришли к достигнутой ими точке гораздо раньше. Людвиг не смог бы сказать «нет», уж точно не своему любимому. На месте России, да и на месте любого другого разумного человека, он бы себя послал и больше шансов не давал. Но Россия на то страна, которую не понять, и логично, что её олицетворение тоже поступало вне понимания логики. Иван простил. И не перестал любить. Как и Людвиг. Как там говорят? Прошёл через огонь, воду и медные трубы? Ну, они прошли через это. И может быть этим и доказали себе и друг другу, что их любовь это большее, чем подростковая влюблённость и мимолётный прилив гормонов. Несколько столетий, века, годы, и всё равно — любовь. Крепкая, как сама основа мироздания. Если же оттолкнуться от этой основы и действительно начать вычленять что-то, что Германии в России нравится больше, то он попытается разложить всё по порядку. И первым в его списке будут прикосновения. Мягкие и лёгкие, пропитанные мыслями «я здесь», «я рядом» и «я тебя люблю» и дарующие ощущение поддержки и безопасности, осторожные, но заметные. Сплетённые пальцы, касающиеся линий на внутренней стороне ладони, нежные поцелуи в губы и кончик носа, приятные соприкосновения лбами — проявления нежностей и любви дома и на людях, и плевать на тех, кто их проклинает. Кроме нежности Людвигу нравилось нечто более... грубое. Хватка ладоней на бёдрах до быстро заживающих следов от пальцев, прикосновения сильной ладони к животу и выше, полные желанного мучения и томления поцелуи в шею, плечи и грудь в нехватке контакта и мольбе — проявление страсти, которая остаётся там, где никто их не увидит, а если и увидит, то пусть сидит тихо и наслаждается. Если нежность веселила и умиляла, то страсть пробуждала внутри животное. Слегка кровожадное и дикое, полное охотничьего азарта и желания. И Брагинский этому животному потакал, выпуская своё — чуть менее кровожадное, но такое же дикое и преисполненное силой. После подобного было жаль только кровать. Или не было, если признавать правду. Второй вещью, выведенной кривым русским курсивом, Людвиг назвал бы взгляд. Если внешне Иван мог не показывать все свои чувства насчёт своего немца, то взгляд выдавал его с головой. Нежность, любовь, уважение, гордость, желание, нужда... Слишком много всего в одном движении зрачков, заслонявших собой голубую радужку и превращающих глаза в настоящие зеркала души. У Германии наверняка было так же: совершенно рефлекторное на уровне подсознания движение мышц — мозг даже без мнимого участия своего владельца замечал любимого человека и был рад ему. Простое «это тот мужчина, который мне нужен» с которым они оба не могли не согласиться. Они действительно были нужны друг другу — на любом уровне, в любое время, в любом месте. И пусть они этого не говорили вслух, но это и не требовалось. Третьим по счёту шло принятие Брагинского. Не только принятие, касающиеся любви. Все эти мысленные дилеммы, касающиеся их "извращённой" любви друг к другу, как мужчины к мужчине, ментальную борьбу и всё остальное они прошли. Что осталось несмотря на века, так это принятие натасканных в дом животных с улиц, деревень и даже лесов. Иван мог бы сказать нет. В теории. На практике он сдавался после одного умоляющего взгляда своего немца, тяжело выдыхал, качал головой и каждый раз обещал, что это последний раз. Раз за разом, без возможности хотя бы про себя сказать «нет». Это бы сильно расстроило Германию, пусть и не до слёз, но до обиды точно. Пусть Брагинский любит чистоту и порядок, но Людвига он любит больше, а раз так, то пусть эти зверюги разнесут весь дом, главное, чтобы немец был счастлив. Ивана он пожалеет чуть позже. А большего ему было не нужно. И плевать, что чьи-то забродившие на участок козы, которых Людвиг конечно же не мог бросить одних, сожрали редкие полотна по стоимости превосходившие три деревни, полные этих самых коз. К тому же Иван спокойно принял Гилберта, который иногда был хуже любых коз, медведей, собак, кошек и птиц. После были действия. Завтраки в постель, подарки, напоминания о важных встречах и разговорах, сопровождение в нужный момент даже без единого слова — это грело Людвигу душу. Иван всегда знал, что его немцу нужно, когда и зачем. Он не задавал вопросов, просто делал, принимая на себя всю ответственность, потому что она ему нравилась, как и нравилась радость в чужой улыбке и ехидство во взгляде из-за маленьких шалостей. Германия умел и наслаждался тем, что делал, а Брагинский наслаждался тем, что был частью самых коварных маленьких планов, созданных, чтобы чутка испортить кому-то настроение и поубавить гордыни. Да, именно из-за этого он может и стал Мировым Злом, но все и всегда знали, что это муляж — настоящее Зло довольно жевало шаурму, в голове пролистывая пособие по захвату мира. И Иван поможет его захватить, если потребуется. Возможно чуть больше, чем действия, Людвиг любил чужой чл—. Кхм, да. Эту часть Брагинского Людвиг любил крайне извращённой любовью и признавал это почти в открытую. Громко и чётко, так, чтобы все в комнате краснели, включая самого обладателя этого достоинства. Германия, конечно, мог создать вид оскорблённой невинности, который сексом никогда не занимался и никаких частей тел оголёнными не видел, но... в этом не было смысла. А вот в том, чтобы всех пристыдить, напугать и удивить был. Небольшой, почти несуществующий, несущественный. По сравнению с некоторыми вещами совершенно крошечный. Нет, всё же, прежде всего и вся в Брагинском Людвиг мог выделить только одну вещь. Самого Ивана. Со всеми его плюсами, минусами, проблемами и их решениями. Целиком и полностью. И в этой цельности были и касания, и взгляды, и принятия Людвига и его тараканов в голове. Своеобразная смесь характера, чувств и эмоций, без которой Германия попросту не мог представить свою жизнь. Без Ивана это была бы даже не жизнь, уж точно не без куска всего его существа, который сопровождал странный русский, сбивший его с ног однажды на балу и обучивший там же каким-то словам на тогда неизвестном и непонятном языке. У него даже не получалось представить, как могла бы выглядеть его жизнь, реши судьба иначе. Они бы не встретились? Иван бы нашёл себе девушку? Или, может, кто-то из них попросту не родился? Слишком много вариантов, которые наверняка исполнились где-то в параллельной вселенной, но в их вселенной всё сошлось. И они вместе. В любви, обожании и нужде друг в друге. Сейчас и навсегда. Потому что в противном случае Людвиг сравняет мир с ничем и вся вселенная содрогнётся в ужасе, который он способен породить.

Что-то тёмное внутри на эту мысль довольно облизывается, соглашаясь в том, что без Ивана будет очень невесело.