Перед грозой

Лаура сидела на краю жёсткой кровати и держала в руках свой плащ: тот самый, с ярмарки. Полагалось продолжать собираться в дорогу – времени оставалось не так много – но, когда эта вещь случайно попалась ей на глаза, воспоминания нахлынули сами собой, против воли. Как наивно, оказывается, думать, что так будет всегда: что уверенность в завтрашнем дне – всё, что Лаура полагала привычным и незыблемым, против чего порой бунтовала – разобьётся на множество осколков, блестящих и нестерпимо острых. Когда появилась смутная цель – оказалось, что положение стало ещё более шатким. Она не знала, зачем вообще потащила плащ с собой. Он даже не зачарованный. Издалека он может и выглядел красивым, но вблизи производил совсем иное впечатление: редкие стежки, да и прокрашен он неровно. Город, в котором никогда не бывает зимы, часто становился промозгло-холодным; такой тонкий плащ даже не защитит от ветра. Одна из вещей, что не имели никакой ценности, кроме ностальгической. Именно поэтому мысль о том, чтобы расстаться с плащом – оставить дома вместе с кубком, или попытаться продать – казалась почти кощунственной. Медный кубок, весь исцарапанный автографами победителей прошлых лет, остался дома. В следующем году новый победитель заберёт его себе. Так должно быть, обязательно. Эта мысль должна бы прибавить решительности, определить направление, вдохновить – но вместо этого послужила лишним напоминанием о том, чего Лаура оказалась лишена. "Почему я?" Простой вопрос – настолько же бессмысленный, насколько навязчивый. Оглушающее одиночество пустой комнаты – вот и весь ответ. Нехитрая обстановка незаметно давила. Низкий потолок, слишком короткая кровать, на которой не получается вытянуться во весь рост – усугубляли впечатление, что Лаура занимает слишком много места: гораздо больше, чем должна. Город возможностей, состоящий из узких улиц и равнодушных прохожих, привыкших не замечать друг друга – а ей всё время не хватало воздуха. У неё был кров и поддержка. Она не могла жаловаться. Не имела права. И всё-таки – она помнила, как легко дышалось в Западной Гавани. Лаура продолжала отстранённо смотреть, как тонкие пальцы с бледно-голубыми ногтями судорожно сжимают колючую шерстяную ткань. По комнате прошёлся холодный порыв ветра. Окно было плотно закрыто, как ему и положено. Подобного давно уже не случалось: сказывалась многолетняя практика в осознанном управлении стихиями; спонтанных проявлений – как сейчас – полагалось стыдиться, как неуместных резких слов или вспышек гнева. Остаётся лишь сетовать на собственную эмоциональность и несдержанность. Лаура провела рукой по злосчастному плащу, и между пальцами проскочили искры. Легко и приятно было бы дать им разгореться – но всё же лучше сделать над собой очередное усилие и загасить их. Следовало бы готовиться к неприятию и враждебности незнакомого города – вместо этого было глухое и слепое равнодушие. К счастью – нашлись те, кому оказалось не всё равно, так что жаловаться было бы глупо. Послышался тихий стук в дверь – и приглушённый голос Сэнда. – Лаура, нам пора. Время не ждёт. Прав, как всегда. Недостойно было бы заподозрить его в личной заинтересованности. Он предложил помощь – и этого достаточно, чтобы проявить благодарность. Тон – непривычный, слегка виноватый – настораживал: раньше Лаура не слышала от Сэнда подобного. Впрочем – разговаривать через дверь незачем. – Да, конечно. Уже иду. Получив нужный ответ, Сэнд ничего не стал добавлять, подгонять или нетерпеливо топтаться возле двери. Только послышались тихие удаляющиеся шаги. Это помогло очнуться от навязчивых воспоминаний. Плащ отправился обратно – на дно сундука, и больше не покидал его – пока, забытый, совсем не истлел.