Рыцарь любви и тонущие снежинки

Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту.

Косточки разбросаны по кровати. Он никак не может собрать себя по частям и встать с постели, провонявшей парафином и кошачьей шерстью. Дома кошек нет. Он стал превращаться в животное. Не удивительно, потому что последний раз он произносил человеческие слова 79 часов назад. Он считал. В воздухе веет пылью. Она как снег витает по морозному пространству, остужая стенки носа, покрывая нежные щеки пунцом. Феликс даже пыль теперь романтизирует, никакой это не снег. Последний раз в жизни снег у него был десять лет назад. Морозный 1970 год все еще сидит под меховой курткой, лезет под кости, так жалко распластавшиеся сейчас по кровати, и норовится пролезть в сердце. Но сердца нет. Странно, под ребрами пусто. Прогнило. Люди состоят из плоти и крови. Еще из воды, чувств, органов и молекул. Но не Феликс. Феликс состоит из желчи, которой он блюет каждое утро; горького быстрорастворимого кофе; гемоглобина, поднимающегося по вечерам; гнили, которой несет от него за пару метров. В нем нет слез. В нем есть сухие дорожки от прошлой боли, но влага ушла вместе с надеждой на безболезненный конец. Рыжее одеяло с цыплятами - последняя вещь, в которой Феликс видел цвет. Дальтонизм пришел внезапно. Феликс видит цвета, но не видит в них смысла, поэтому отрицает, что видит. Глупо? Очень. Все могло бы измениться, если бы он не рождался. Все могло бы быть не так. Порой он жалеет, что в утробе матери он не сожрал сам себя. Может сделать это сейчас? Он пытался. Феликс пытался съесть самого себя. Попытка не увенчалась успехом. Алые дорожки крови пускались течь по плечам, подбирая за собой веснушки. Кожа оказалось невкусной. Сырая кожа на вкус была ужасна. По ощущениям ешь сырую рыбу, а по вкусу сгнившее червивое яблоко. Феликс остался без куска кожи на плече, но зато он знает себя на вкус. Феликс не вкусный. Даже если сахар в его крови превышал норму, то Феликс был все еще не вкусным. Он не был сладким. Он был на вкус прогнившим. На вид он был еще хуже. Когда собираешь червей на рыбалку, и лопатой разрезаешь одного, то он становится обрубком мяса. Ликс выглядит еще хуже. Его не рубили лопатой. Его отрубили словами, но он превратился в ничтожный кусок человечины, которую цепни пожирали изнутри. Он чувствовал, как кто-то шевелится в желудке. У него есть друзья. Мрачные типы, но они хотя бы живые. А Феликс - нет. Кости приходится подобрать, потому что в комнате катастрофически мало воздуха. Феликс открывает окно, отдавая последние силы железной ручке, и валится на деревянный пол. Мелкий дождик с ветром залетает в комнату, оседая на бледном лице парня. Если он сегодня не поест, то непременно умрет. Пачка "skittles" и обрубок от нотной тетрадки не помогает дышать. Хочется пустить влажную дорожку соли по щекам, но воды нет. Почему цепни его просто не сожрут? Почему он не может умереть? Потому что еще не пришло время. Но Феликс так не думает, когда берет старые ржавые ножницы и устало ведет по исхудавшим ляжкам. Зачем? Потому что так проще. Не больно? Больно, но жить больнее. Но есть же выход? Но я ослеп, чтобы найти его. Почему-то кровь, вытекающая из бедра, единственное, что греет холодные пальцы и лицо, промокшее от мелкого дождя. Феликс успокаивается, смывает остатки крови и жалкого утра с лица и тела под холодной водой. Хотя, может, она и горячая, только он не чувствует температуры. Жалкая муха летает над потолком, пластинка с музыкой играет на кухне, где уже заваривается кофе, и впервые за долгое время лежит маковая булочка. Феликс ее выблюет к обеду, но это в любом случае лучше, чем ничего. Настенный календарь гласит, что завтра первое декабря 1980 года, а первого снега еще не было. Спокойствие разливается по изрезанному телу от воспоминания о сладких ирисках, принесенных в первый снег, клетчатом пледе и горьком какао из одной кружки. Это ведь было недавно, тогда почему воспоминания умирают так быстро, как и тело. Неужели их тоже придется похоронить? Неужели они так же переварятся в подсознании, как и те ириски в их желудках? Страшно. Феликс не должен похоронить этот образ в свой голове. Мозг напрягается, чтобы вспомнить детали. Ли судорожно ищет какую-то книгу и начинает читать вслух. - Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определить душевный возраст человека и смогут сказать: "Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет, - по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей" Но до тех пор еще далеко, Боб, а пока что, боюсь, нам нельзя не считаться с возрастом и ростом, как принято сейчас в нашем мире. Феликс смотрит на обложку " Рассказ о любви" Рей Брэдбери. Откуда у него эти книги? Сынмин подарил? Образ не всплывает в его голове, но зато услышать свой голос спустя 79 часов молчания было приятно. Он не оглох и не забыл слова. Тошнота начинает подкрадываться к горлу, ластится, как кот к хозяину, поэтому Феликс спешит в туалет, падая голыми коленками на кафель и скручиваясь над унитазом, отправляя остатки булочки в туалет. Проблем с желудком нет? Тогда с чем они? С тобой, Феликс. С тобой одни проблемы. Звон набатом разносится по пустой квартире. Феликс, ковыляя, доходит до телефона и снимает трубку. - Феликс, ты там живой? - Звучит как шутка, но Феликс не знает как ответить, потому что он не знает живой он или нет. А может никто не живой? Может не один он чувствует, что он мертв, может, каждый человек думает, что он такой же прогнивший кусок мяса? Может Сынмин тоже так думает? Феликс не осмелится спросить. - Я живой. Все в порядке. - Почему приходится врать близким людям? Почему Сынмин не может прочитать его мысли? Почему Сынмин не может обнять его и нашептать ему хороших слов, не давая ложных надежд? Почему слова в этом мире не играют таких важный ролей? Неужели, это пустой набор звуков и букв. Побитый такими словами, мальчик знает, что слова не волшебны, ранить они могут, но точно не исцелить. Словом он не зашьет те порезы, оставленные утром на оголённом бедре. - Феликс, ты вернешься? Тебе надо вернуться, пожалуйста. - Голос его становится тише, но все такой же твердый. Сынмина не сломают проблемы Феликса. Но вот Феликса почему-то сломали. - Купи билет. Я тебя встречу. - Почему ты решил, что я прилечу? - Потому что ты нужен. - Он нужен? Он не нужен. Феликс сбрасывает звонок, сдерживая новые позывы рвоты. Через окно можно увидеть промокший асфальт, маленьких людей, пустые деревья и бесцветную жизнь. Лучше не смотреть, чтобы не разочароваться еще сильнее. В какой момент жизнь потеряла краски? В какой момент солнце перестало греть, оставлять ожоги на коже, целовать веснушчатое лицо и дарить любовь. Почему его солнце осталось в Англии, почему оно тоже перестало гореть для него? Скитлс рассыпается по столешнице, пока тонкие пальцы собирают кружочки в одну кучу. Пар поднимается над железной кружкой, молоко покрывается пенкой, а в черно-белом телевизоре кружатся черно-белые балерины из балета Чайковского " Лебединое озеро". Красивые, изящные... живые. Феликс им завидует, он тоже худой, но почему он не балерина? Смешно. Он тихо прыскает, голыми руками снимая кружку с плиты и поднося к лицу. На лице остается влажный осадок из-за горячего пара. Балерины продолжают крутится, а скитлс скатывается на пол, эхом разнося раздражающий для слуха звук. На место кислым конфеткам приходит стопка бумаг. Феликс по очереди сминает пожелтевшый от времени папирус и кидает в камин. Огонь трещит, ласкает воздух, пуская языки пламени, успокаивает сознание, отправляет разум в путь страны грёз. А такая существует? Феликс теперь не мечтает. Это значит, что эту страну сожгли? Такой же огонь: яркий, горячий, разрушительный сжег эту страну? Не огонь сжег ее, а человек. Но ведь человек не умеет разжигать огонь руками. Человек разжигает его словами. Так когда же появится тот, кто сожжет Феликса словами? Ещё мгновение, и он сам сожжет себя. Только в камине. Забросит свое тело в кислотно-оранжевое, такое же как и его одеяло с цыплятами, пламя, и сгорит до тла. Надо, чтобы кто-то за этим наблюдал. Феликс представляет, как его тело сначала окутывается в пелену жара, покрывается корочкой, а потом чернеет, сгорает, оставляя только жалкий пепел и косточки. Может тогда он что-нибудь почувствует? Может тогда он оживет?

***

Феликс людей не любит, а точнее боится. Его ранил человек, значит сердце заполнено чернотой. В нем нет любви. Проходя мимо человека он боится, что тот снова ранит его, снова и снова. Но никто не обращает на него даже взгляда. Он никому здесь не нужен, его не знают. И это радует, но опустошает и без того пустую душу. Ботинки впиваются в кожу как швейные иглы. Желтые листья, вперемешку с грязью липнут к подошве, оставляют запах сырости в носу. В ушах звенят голоса людей: дети пускают ядовитые, мыльные пузыри; дерутся за приторно ягодную жвачку; меняются наклейками из пачки кукурузных палочек; облизывают засохшие в карамели губы. А чуть дальше бредут взрослые: их накрахмаленные пиджаки тошнотворно сидят на телах, их лица некрасивы и уставши, они выглядят ужасно. Не этой жизни хочется в звенящем детстве. Пока в этой части люди живут, в другой кто-то умирает. Феликс трет шею, оставляя багровые пятна в знак того, что он все еще чувствителен. Людей в аэропорту меньше и воняет собачиной не так сильно. Хочется уснуть тревожным сном. Время ранее, Феликс должен сейчас лежать под рыжим одеялом, покрываться испариной из-за тревожных снов, кусать во сне язык, чтобы на утро сплевывать остатки крови и покусанного языка. Не здесь должен быть он. Вместо сна он мнет пакетик быстрозаваримой лапши, сыпет приправы и одним движением засыпает себе в рот сухую смесь. Соль в специях разъедает язык, щиплет покусанные губы. Желудок больше не поет трагедий, но хотел бы сыграть реквием. Холодная стена становится спасением, когда начинается тревога. Феликс ищет первую попавшуюся телефонную трубку, набирает наизусть заученный телефон и старается дышать ровно. Но возможно ли это с его лёгкими? - Алло. - Снова этот хриплый голос, разливающийся теплом по телу. - Я прилечу сегодня вечером.- Феликс снова сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа. До вылета пару часов. Он достает обрывок от нотной тетрадки, стараясь не помять его, хотя желание сжечь этот кусок растет в геометрической прогрессии. В его сумке какие-то безделушки, но для него они имеют смысл. Смысл, который уже больше четырех лет помогает ему дышать. А ведь он был ребенком. Четыре года назад он был ребенком, поранившемся об острые концы слов. Ребенок, захлебнувшийся в холодном мраке нездоровых чувств. Он и сейчас ребенок. Ребенок, которого он затолкал под кости, чтобы не вылез. Он ребенок, которого затопило кровью и отчаянием. Но ведь все дети психически нездоровы? Не один же Феликс? Один. Чтобы не сдохнуть от скуки, Феликс потрошит карманы. Содержимое полупустой пачки "skittles" летит в рот, болтики и шурупчики в мусорку. Взгляд останавливается на засохшей гусенице. Месяц назад он поймал ее, в надежде, что та превратится в бабочку. Но чуда не случилось, бабочки не появилось, а гусеница сдохла вместе с последней каплей здорового разума Феликса. Но почему-то гусеница сдохла, а Феликс такой живучий. Он бы не хотел казаться слабаком, не хотел, чтобы Сынмин плевал на его могилу, говоря, что тот не справился, но ведь он не виноват. Он не виноват, что жизнь выбрала его избранным. Жизнь выбрала его, чтобы издеваться, плевать в лицо, бить под дых, топтать ногами веснушчатое лицо, раздрабливая кости в порошок, отрывая куски от его плоти. Жизнь изнасиловала его морально, потом убила физически. Этого он заслужил? Этого люди заслуживают, когда вырастают? Утро не выдалось тревожным. Оказывается, спать на высоте, где давление может раздавить тебе голову на кусочки мяса, гораздо приятнее, чем в кровати, провонявшей парафином и кошачьей шерстью. Может это родная Англия встречает его объятиями, может она его ждет, поэтому охраняет покой. Может все-таки не одна Англия его ждет. Хотя бы Сынмин. Пусть хотя бы Сынмин его ждет. Феликс хочет провести шершавой ладонью по его мягким тёмным волосам и почувствовать тепло, которое нельзя почувствовать от огня. Ким любил раньше резать маленькие квадратики из цветного скотча с блестками и наклеивать на горячий лоб Феликса, а потом руками зарывался в коробочку с блестками и обмазывал его лицо, говоря, что его веснушки теперь светятся. Неужели они были такие наивные? Такие маленькие, светлые, еще не травмированные и омраченные дети. Воспоминания о Сынмине вызывают неоднозначные чувства. Феликс не верит этим чувствам. Феликс не верит ничему, но если Ким сейчас рассказал бы ему сказку из их детства о маленьком принце, то Ли обязательно поверил бы, что такой существует. Сынмину хочется верить. Самолет приземляется ближе к вечеру. Феликс открывает глаза и видит Англию. Родной Лондон встречает его не запахом собачатины и серой пеленой будничности, а радостными лицами, первым солнечным днем в декабре, морозной свежестью и ароматным горьким кофе. Хочется улыбнуться, но лицо парализовало. Четыре года он не вдыхал лондонский воздух, не видел опавших листьев на сырых дорогах. Четыре года он не жил, и думал о туманном утре в родном доме, о горячем шоколаде и босых ногах в мокрой траве. Четыре года он мечтал о нем - Ты частичка моего мира, Феликс. - А ты мой мир. - Нет. - Прошептал Феликс, хватаясь за край кофейного пальто. - Не вспоминай об этом. Такой момент не должны были испортить какие-то воспоминания. Такой момент не должен нарушаться какими-то там жалкими обрывками из памяти. Еще немного, и Феликс бы сдавленно прокричал, не справляясь с накатившей истерикой. Снова. Вновь. Только, режущий барабанные перепонки, звенящий голос Сынмина заставляет вылезти из транса, в котором Ли пробыл последнюю минуту. - Феликс. Чудо, ты вернулся! - Чудо, что он вернулся или Феликс чудо? Ли немного призадумался, но чуть не свалился из-за удушающих объятий брата. Сынминовы объятия похожи на горячий глинтвейн и бархатные простыни в которых хочется утонуть. Сынмин обнимает до летящих перед глазами мотыльков. Сынмин кутает в пелену детских грёз, возвращая в прошлое, словно так и должно быть. Словно это их мир, а не тот в котором бремя будничности давит на тело неподъёмным грузом. Сдавливает разложившуюся душу, бьет хрустальное сердце на осколки страданий и скорби. - Феликс, мы скучали. Я скучал... - Он всхлипывает и начинает рыдать. Феликс не понимает почему Сынмин плачет, но самому плакать не хочется, просто хочется обнять в ответ, чтобы Сынмин тоже понял, что тот скучал. - Минни, сейчас ты меня смоешь обратно своими слезами. Успокойся, я же приехал, а не уезжаю. Я пока что тут. - Феликс, ты поступил мерзко, когда уехал. Ты предал меня. - В глазах Сынмина алмазы. Феликс пальцами стирает драгоценные камни с его щек и мягко поглаживает его волосы шершавыми руками. Первый раз в его взгляде не читается боль или безразличие. Феликс смотрит с теплотой, которой в его душе осталось, чтобы зажечь последнюю спичку. - Ты даже не будешь оправдываться? - В этом нет смысла. Ты прекрасно знаешь, что я бы умер, если бы остался, но когда в Корее я стал потухать, я понял, что лучше бы я умер тут, чем задохнулся там. - Ты... твои волосы. - Сынмин провел рукой в черном латексе по белоснежным волосам, и град соленых дорожек снова полился по его невинным щекам. - Это из-за... - Это из-за стресса. - Возможно Феликс и правда потерял краску из-за стресса. Он сам не знает, просто в какой-то день его волосы медленно начали терять свой цвет. Мама называла их горьким шоколадом, и пахли они так же, но в какой-то момент превратились в перья грязного лебедя, хотя мама непременно сравнила бы его волосы с цветущими ландышами или ванильным пломбиром. - Феликс, прости, идем домой. Папа купил арахис в карамели, помнишь мы в детстве спорили кто быстрее съест пачку арахиса, а после этих споров каждый месяц ездили лечить кариес. Помнит. Феликс все помнит, и это единственное, почему он сейчас чувствует в себе фитиль жизни. Сынмин - причина, по которой он не сдается, хотя, возможно, он врет себе, и причина таится не только в нем, но лишь одно упоминание о прошлом с ним бьёт по печени. Лондон вызывает чувство дежавю. Все кажется таким знакомым, будто бы он не был тут всего лишь один день, а не 4 года. Шум людских голосов не давит на виски, выхлопные газы не заполняют полость носа. Все такое родное. И папа такой родной, только немного постаревший, но руки его от этого холоднее не стали, они так же мягко поглаживают по спине с кучей вылезших позвонков, но папа старательно делает вид, что не замечает этого. Он рад Феликсу, а Феликс не понимает лживы ли эти чувства или он тоже сейчас рад. Его дом все так же уютен, в нем нет современного пафоса, нет лишних вещей, в нем все так, как и должно быть. В нем слишком хорошо. Это то место, которое Ли может назвать домом, а не то, что у него было в Корее. Это было место проживания, где пыль душила его день изо дня, гудящий телевизор раздражал слух, а холодный пол замораживал покрасневшие стопы. - Сынок, как там Корея? - Корея? Красивая. - На этом, кажется, плюсы кончились. Кроме эстетического удовольствия первые дни ничего не удалось испытать, но врать не хочется. Отец ведь старается для него. Сейчас перед ним огромное разнообразие блюд, служанка выносит свечи и ласково проводит рукой по щеке парня. Тётушка все еще не изменилась, до сих пор готовит для семейства Ли и любит их сыновей как своих. Феликс бы тоже ее любил, если бы умел. - Не хочешь завтра погулять по Лондону, можем съездить в галерею? Ты же любил картины, так ведь, Ликс? - Любил. Он много что любил, но сейчас это слово даже страшно произнести. Это что-то сокровищное, то, что может убить человека, а потом воскресить. Только, увы, Феликса это только убивало. Сейчас бы просто лечь спать и пролежать в старой кровати на хлопковой простыне вечность, а не бродить по туманному Лондону с самого утра, но папе отказать невозможно. - Конечно. Сынмин, ты еще любишь сухофруктовый пудинг? - Сынмин резко поворачивается в сторону Феликса, но кривится и трет шею, потому что та чуть не оторвалась. Пару секунд он думает, а потом часто кивает и улыбается. - Тогда я хотел бы завтра его поесть. Только давай ты приготовишь его мне. У тебя отлично получалось. - Феликс кое-как выдавливает улыбку. Сынмин растекается на атомы, в глазах светится надежда. Он готов положить весь мир для брата, чтобы тот хоть раз искреннее улыбнулся, а сделать какой-то пудинг самое малое, что он может. Самое малое, но драгоценное. Феликс ценит мелочи. В детстве Минни часто приносил Феликс снежинки с улицы, когда тот болел. - Феликс, они опять растаяли. - Сынмин разбивает коленки о деревянный пол и истошно ревет, пока в варежках растекается лужа. - Минни, малыш, они не растаяли, а уплыли. Сейчас снежинки уплыли в холодные воды Атлантического океана, а завтра снова превратятся в снег. Вот увидишь, завтра будет снегопад. - И Феликс не врал, завтра был снегопад. Деревянная лестница скрипит под тяжестью тела. В руках горит свеча, в сердце холодеет одиночество. Сынмин тихо ступает по ступенькам, дабы не разбудить папу, а Феликс идет следом, словно он здесь первый раз. В их комнате почти ничего не изменилось. Две кровати с чистым постельным бельем белоснежного цвета. На шкафах наклеены наклейки и фотокарточки из полароида. На столе валяются учебники по английскому и ручные поделки Сынмина, а на высоких окнах все также висит ажурный тюль. - Это что, пинхол? Ты его не выбросил? - Феликс крутит камеру в руках и в сознание воспроизводятся запахи сухого дерева, жёной резины и паленых волос на руке. Так они делали этот пинхол лет 5 назад. - Я не мог, это был наш с тобой подарок для мамы. Так и не подарили... - Младший кусает губу, разжевывая ее до состояния каши, пока она не становится онемевшей и безвкусной. - Я тут недавно порылся на чердаке и нашел кое-что. Все в пыли и кусках Риччи, но так даже ценнее. - Сынмин убегает из комнаты, а Феликс задумывается о Риччи. Их пушистый серый кот. Он умер или сбежал после смерти мамы? Может спит или не хочет видеть Феликса. - Вот. - Сынмин ставит на пол коробку, и пыль расцветает перед глазами. - Это мамины кассеты, там еще диски с "галактическим экспрессом" и пластинки с какой-то классикой, кажется, Бах. - Где Риччи? - Риччи? - Зачем-то переспрашивает Сынмин, хотя прекрасно слышал вопрос. - Его загрыз соседский пес. Мы его похоронили за двором. Мама всегда говорила, что если Риччи умрет, то его надо похоронить именно там. Конечно, там хоронить особо нечего было. Голову пес совсем сожрал, осталась только правая лапа, пару костей и брюхо. Самое жирное оставил. - Он издал нервный смешок и стер пыль с кассет, усаживаясь на пол. Феликс последовал его примеру. - Помнишь, как мама включала нам ужастики по воскресеньям, а в остальные дни мы смотрели "Рики-тики-тави" и " Чиполлино"? Она нам делала горячий шоколад перед сном, и это был самый вкусный горячий шоколад, который я когда-либо пробовал. Мама была волшебница. - Грустно улыбается Сынмин, подавливая горечь. Перед Феликсом больше нельзя плакать. - Мама и сейчас волшебница. Она всегда будет волшебницей, пока мы верим в нее. Никто не умирает бесследно. Посмотри на эту пыль что летает тут. Это тоже от нее осталось. Она оставила свой шлейф в этом доме. Его не стереть никакой тряпкой и не смыть водой. Мама еще жива. Я тоже буду жить, да, я оставлю что-нибудь в доме, чтобы ты потом так же сидел и пересматривал, вспоминая о том, что я был волшебником. Нет. - Феликс замотал головой. - Эльфом. Я буду эльфом, братец. - Феликс. - Сынмин не сдержался и упал в ноги Феликсу, бормоча что-то несуразное и проливая слезы. - Зачем ты это говоришь? Ты же будешь жить, Феликс, ты будешь жить! Я не дам тебе умереть. Я потерял маму, я не могу потерять брата, я не дам тебе умереть. У нас же есть деньги, мы вылечим тебя. - Что ты хочешь лечить, Минни? Увы, меня ты не вылечишь. Но я больше не оставлю тебя до смерти, обещаю. Это все, что я могу для тебя сделать, мой дорогой. Это все, что я могу сделать... - Феликс обнимает задыхающегося брата и старается собрать его по частям, как когда-то пытался собрать себя. Каждая слезинка брата режет Феликса до глубины, до самых прогнивших органов. Почему Феликс такой жалкий, почему он ранил себя, теперь еще должен ранить одного из самых дорогих людей в его бессмысленной жизни? Почему Феликс просто не может собрать всех любимых бабочек Сынмина и подарить ему? Почему Феликс не может любить и подарить Сынмину ту любовь, которую он заслуживает? Он никчемен. Он сплошная проблема в мире пустышек. - Идем завтра в больницу? Я сделаю для тебя столько пудингов, сколько ты захочешь. - Сынмин лег в кровать к Феликсу, не в силах быть сегодняшнюю ночь в одиночестве. Оно бы задушило его. А Феликс не даст обидеть кому-то брата. Он не даст какому-то чертову одиночеству загубить алую душу невинного мальчика. Он не должен почувствовать ту боль, которую испытывал Ли, не должен быть ранен, но сам же ранит его, режет на кусочки, отнимает себя у него. - Спи, Минни, завтра решим. - Феликс гладит щеки парня, ласкает дыханием хмурый лоб, окутывает сонное царство последней нежностью, которая осталась в кладеце его души. Сынмин засыпает, а Феликс старается не корчиться от боли и не кашлять, чтобы не разбудить младшего. Для него хватит сегодня тревог, он слишком много выплакал на худом плече Феликса.

***

Нежный хлопок простыней становится бетонным полом, когда Феликс вместо сонного умиротворенного лица Сынмина видит его заплаканные глаза, смотрящие в глубь его чернильных зрачков. Сынмин все понимает, но не принимает. Никогда не примет. - Что там насчет пудинга? - Феликс встает с постели, ступая босыми ногами на ледяной пол. - Я хочу позавтракать. - Не хочешь, не ври. - Брат слишком проницательный, слишком сильно его ранил Феликс, и теперь тот перестал наивно доверять, таить под сердцем надежу. Слишком много пришлось пережить за одну ночь. - Не хочу, но еще больше не хочу видеть тебя разбитым. Это не ты должен быть таким, не ты должен страдать. - Но раз ты страдаешь, то почему я не могу разделить это с тобой? Я не могу быть радостным пока тебе больно. Теплые пальцы мягко пробираются под кожу. Сынмин такой тактильный, Феликс не может держаться. Снова навязчивые вопросы лезут в голову, создавая катавасию. Почему ему достался такой хороший брат? Этого Феликс тоже не заслуживает. Даже грамм любви в его сторону. Все хорошее рядом с Феликсом погибает. Он моментально окрашивает все в чернила, не оставляя просветов, не оставляя живого. Он ангел смерти, олицетворение мук и ада, ежели такой существует, но описание его подходит под стать Феликсу. Сынмин рядом с Феликсом похож на цветущие ромашки. Особенно Сынмин хорошо гармонирует с туманными облаками Лондона. Снег еще не идет, но младший надеется, что им с Феликсом удастся посмотреть на него вместе. Каждый год они разжигали нотные тетрадки и лепестки роз на первый снег, а пепел отправляли по ветру. Феликс говорил, что сжигая что-то ценное в первый снег, они обрекают это на вечный покой и счастливое путешествие. В этом году Сынмин задумал сжечь Феликса в первый снег. - Мы пойдем в больницу? - Сынмин таит надежду до последнего. Утренний запах влажности расслабляет его сознание. Он больше не плачет, но душа его кровоточит, саднит при каждом кашле Феликса. - Пожалуйста. - Сынмин, чудо мое, пойми. - Феликс спотыкается о слова, отчаянно пытаясь сказать что-то важное. - Я был в больнице месяц назад. Все запущено, я гнию. Мои легкие не излечить. - Что у тебя? - Сынмин снова разбивается. - У меня туберкулез. А Сынмин снова безжалостно ревет, царапая кожу под легкими, словно пытаясь вырвать их для брата.