Рыцарь любви и тонущие снежинки

Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок.

Ассамблея сверчков хранилась в банке на полочке и частенько освещала комнату в летнее время, пока те не сдохли. Больше никто не стал тревожить насекомых, и свечи стали заменять источник тепла и света, но сейчас Феликс не против был бы протянуть руки к светлячкам, обжечься об их крылья, но услышать их жужжание, лишь бы не слышать плач Сынмина. Белый фарфор разбросан по комнате, а руки в алой краске липнут к холодным пальцам. - Расскажи мне все, я успокоился. Феликс, не скрывай от меня ничего. Больше никогда ничего не скрывай от меня, слышишь? - Сынмин расчищает пол от осколков и стирает кровь об белила простыни. Его прерывистое дыхание может услышать даже служанка на первом этаже, но он даже и не пытается быть тише, подкрадывается к Феликсу, укладывает костяшки на худые ноги и слабо сжимает, внушая доверие. Феликс и без этого верит ему, но что-то больное застряло в горле, что мешает говорить. Может Феликс просто забыл слова, забыл весь алфавит, может просто разум дает ему защитную реакцию, оберегая Сынмина от болезненных впечатлений , но ведь тот уже погряз в них. - Но ничего не изменится. - Шепчет Феликс, обжигая Сынмина. "Ничего не изменится". А ведь верно. От каких-то жалких слов легкие Феликса не регенерируются. - Но если ты хочешь знать и мучаться от этой информации, то я расскажу. Ты же помнишь когда это началось. Буквально недавно, тогда мне можно было помочь. Я был в больнице и врач сказал, что у меня закрытая форма туберкулеза, пока я могу быть среди людей, но из-за стресса и моей психической нестабильности все только ухудшается, у меня есть максимум неделя, чтобы это не переросло в открытую и более тяжелую форму. У меня есть кое-что важное, что я хочу сделать пока не слягу в кровать. Минни, прости, тебя я тоже не смогу видеть. - Плевал я. - Он наклоняется и касается своим горячим лбом к бледному Феликса. Костяшки не убирает с ног, но слабо сжимает руки. - Я буду рядом. Ликс, ты подарил мне столько всего. В первую очередь подарил настоящую жизнь, это не справедливо. Ничего нельзя сделать? - Феликс качает головой. Ресницы его подрагивают, еще чуть-чуть и он сорвется и бессильно упадет в бездну. - Совсем что ли ничего? Лекарства? Тебе надо выбраться из этого состояния, чтобы здоровье улучшилось? Феликс, я помогу. Горячие дыхание Сынмина вкупе с горошинами слез распаляют Феликса внутри. Органы скручиваются, посылают позывы желудку. Он не вправе справляться со своим телом, не вправе усмирить даже собственную истерику. Феликс сожалеет, что брат страдает больше, чем он сам. Он не способен на настоящие чувства, но способен по-настоящему ранить. - Сможешь не плакать? - Нет. Пока осколки из под фарфора впивались в кожу, голос служанки мелодией доносился с кухни, оповещая, что завтрак готов. Кусок в горло не лезет никому. Любимая перловая каша на молоке с грецкими орехами больше не имеет вкуса. Ветки деревьев безжалостно бьют по стеклу, ветер скитается по городу, свечи догорают свою жизнь. Отец декламирует отрывки из газеты, чтобы не задохнуться от молчания. Еще вдох и осколки напряженности порежут стенки носа. Тётушка ставит пластинку, и дом наполняет мелодия и монотонный голос отца. Дерево в камине трещит, дым из курительной трубки пеленой разносится по столовой. - Минни, - тихо шепчет Феликс, дабы не разрушить идиллию, - Я хотел спросить. Ты знаешь что-то про Хёнджина? Где он? - Хёнджин? - Привычка повторять имена у Сынмина не пропала. Он немного задумался. Что же стало с Хёнджином? - Надеюсь ты не будешь преследовать меня. -Ты плохого мнения обо мне, Хёнджин. Твоя ненависть мне не сдалась, как и твое милосердие, но все же я таю надежды, что ты будешь мил с другими. Больно режущие слова всплывают в сознании. Феликс помнит каждое слово, что впитал в себя. Помнит каждое слово, которым унижался перед ним. Все для того, чтобы разрушить ту пирамиду, что строили вместе в те короткие мгновения. - Хёнджин растворился в познании искусства, утонул в мире творчества. - Парировал Сынмин. - В его стиле. А где он? Ты видел его? - Видел. Он работает тату-мастером в Лондоне, пару раз пересеклись, он нарисовал мне лебедя черной ручкой на лопатке, сказал, что это добрый знак. Хёнджин никогда не был добрым. Может намек какой-то? - Может. - Кивнул Феликс. - Слышал, что он сошел с ума. - Феликс прекратил жевать. Пальцы непослушно срывали кожу с рук и стирали капельки бордовой жидкости. - Год назад, может, два кто-то пустил слух, что Хёнджин принимает наркотики, колется в вены, вид у него болезненный, такой, как у тебя. - Сынмин больно укусил себя за язык. - Я имею ввиду... - Я понял, продолжай. - Недавно я услышал, что он ищет натуру. Он говорил, что нет в Лондоне человека, что мог бы занять место его модели. Представляешь? Он перестал рисовать. Теперь только на телах рисует. Красиво, кстати, я бы тебе показал лебедя на своем плече, но он уже давно смылся. - Скажи мне адрес где он работает. - Ты что, спятил? - Глазные яблоки Сынмина чуть не вылетели из орбит. - Я помню, что ваше общение закончилось слишком болезненно для тебя, но не для него. Он был так счастлив, когда узнал, что ты улетаешь. Не смей, Феликс. Он сделает тебе больно. Снова. Снова Феликсу было не сильно важно. Ему каждый день что-то делает больно. Четыре года он проживает в мучениях и самобичевание. Еще больнее Хёнджин не сможет сделать. Больше никакие слова из его сладких уст не ранят так, как раньше. Раньше Феликс имел способность чувствовать, а сейчас - нет. Лишь приторный вкус о прошлых воспоминаниях остается на рубиновых губах. Послевкусие от Хёнджина безобразное, но вкус-то был приятный. Выпрошенный адрес Феликс спрятал в кофейном пальто, где хранился обрубок от нотной тетрадки. Они не помогли ему дышать, ни пачка "skittles", ни листок с прозой, ни Лондонский воздух. Вскоре болезнь запрет его в белых стенах. Никто не поможет: ни Сынмин, который тихонько плачет от безвыходности, ни Хёнджин, который с гордостью плюнул бы в глаза Феликсу при встрече, ни мама, лежащая под слоями гумуса, ни папа, скрывающий печаль под маской любящего и сильного отца. Никто. Пальто пора бы сменить на пуховик, но холод все равно станет пробираться до костей. Первые лучи солнца целуют в макушку и скрываются под дымкой облаков. Вереницы машин мелькают перед глазами. Лондон эстетичен, слишком красив для иссохших глаз Феликса. Лондон - это город Хёнджина. Когда Феликс с утра взглядом ловил Хёнджина под своим домой, валяющегося в копне листьев, то жить становилось чуточку легче. Наверное, теперь Хёнджин не способен на такие ребячества, но Феликс отдал бы все здоровые органы, которые у него остались, лишь бы снова увидеть Хёнджина счастливым: счастливым, потому что Феликс принес ему миндальный шоколад; счастливым, потому что сегодня выходной и в библиотеку завезли новые романы и научную фантастику; счастливый, потому что под звездным небом Феликс читает ему стихи Киплинга. Феликс пару раз моргает, смотрит на свои ладони, на которых остались полумесяцы, и читает надпись на вывеске около салона. "blacken the dream" . Красиво, наверняка, Хёнджин придумывал название. Мир не крутится вокруг меня, я не идеальный, поэтому я не боюсь тебя обидеть. Феликс закупоривает свои мысли и тянет ручку двери на себя. Приятный аромат краски и орех отпечатывается под коркой сознания. За долю секунды Феликс успевает просмотреть помещение, и останавливает свой взгляд на нем. Хёнджин бросает незаинтересованный взгляд на клиента, жует кешью, читает Юкио Мисима и пальцами теребит кромку серого свитера. В его салоне все так, как Феликс себе и представлял, в салоне очерки Хёнджина. На тумбочке жужжит старое радио, на голубых стенах висят картины художников прошлого столетия и плакаты с мотивационными фразами. Все эталонно, каждая деталь под стать Хвану, а сам Хван, кажется, не изменился. Только внешне сильно похудел и подрос слегка. Прекрасен. - Садитесь. - Хёнджин откладывает книгу, не посмотрев на Феликса. Неужели забыл? В сознании Ли всплывают картинки, когда бархатистый голос набатом разносится по помещению. Феликс присаживается на деревянный стул и жалеет, что пришел сюда. - Феликс? - Хёнджин поворачивает голову и присматривается к лицу парня, будто на что-то диковинное загляделся. Будто Феликс - это не Феликс, а новое издание Стивена Кинга. - Феликс. - Что с тобой... - " Нет, нет, нет, не говори, Хёнджин, заткнись" - взмаливается Феликс .- Что с тобой стало... - Не очень этично с вашей стороны. - Феликс сбрасывает пальто с плеч и давится кашлем. Хёнджин не моргает, пытается вырезать образ прошлого Феликса у себя в сознании. Глупо. Прошлого Феликса нет и не будет. - Я пришел сделать татуировку. - Ну и что же ты хочешь? Надеюсь, ядовитую змею, тебе подойдет. - Феликс не хотел язвить в ответ. Хёнджина не заденет, а времени на ссоры у него мало. У него на все мало времени. Радио противно гудит, будто осы в нем застряли, Феликс не перестает кряхтеть и тереть шею до красных пятен. Хёнджин надевает перчатки, снимает свитер, чтобы не испачкать в краску и берет старенькую тату-машинку в руки. Исхудалые кости торчат из ключиц, Феликс немного удивляется, но потом вспоминает, что его кости уже давно торчат из под кожи. Ребра можно пересчитать взглядом, а ключица порой норовится разорвать тонкий слой эпидермиса. - " Бог, ты иногда такой засранец" - Феликс протягивает бумажку, где аккуратным почерком вырисовываются буквы. - Бей мне это здесь. - Феликс проводит тонкими пальцами у адамова яблока. Хёнджин не знает как прикоснуться к коже, чтобы Феликс не развалился, хотя, ему плевать, но это в данный момент он его клиент, а не просто Феликс. - Боишься сделать мне больно? - Феликс хмыкает. - Ты уже это сделал, давай быстрее. Машинка начинает гудеть в унисон радио, а чернила впитываются в серую кожу. Феликс рассматривает коллекцию книг в шкафу, повторяет про себя заученные стихи, как мантру, и старается не бросать взглядов на острые скулы Хвана, потому что обязательно обрежется. Приступы кашля начинаются внезапно, Феликс старается не двигаться, но горло дерет чуть ли не в кровь. - Феликс, блять, ты можешь не двигаться? - Хёнджин останавливает работу и смотрит на Феликса, тот превратился в белизну, а из носа потекла кровь из-за давления. - Не хватало мне тут еще твоих соплей и крови. - Я и правда зря сюда шел. - Феликс прокашливается и стирает костяшками кровь с носа. Ему не обидно, не больно, ему жаль Хёнджина. Хван тоже умер. Настоящего Хёнджина пожрала Госпожа одиночество. - Искусство исцеляет людей. Задумайся над тем, чтобы ты не погубил искусство своей гадкой натурой, потому что настоящие чернила не в тату-машинке, а в твоей поганой, сгнившей душе. - Феликс рукой стирает чернила с ключицы, натаскивает пальто и уходит, оставляя пакет на кушетке и шлейф тоски. Хёнджин открывает пакет, его давит груз тех слов, оставленных эхом в тесном помещении. В пакете новенькая тату-машинка.

***

- Когда-нибудь я привезу тебе мясной пирог, который приготовлю сам, и буду всю ночь молится, чтобы ты не отравился. -Зачем? - Не могу же я тебя собственными руками убить, Феликс. Феликс ускоряет шаг, спотыкается о листья, а потом и вовсе начинает бежать. Не могу же я тебя собственными руками убить, Феликс. Смог. Клетчатая рубашка липнет к спине, а холодный ветер задувает за пальто. Феликс непременно заболеет еще сильнее и уже сляжет завтра в комнате, без надежды еще раз увидеть Хёнджина. Он хотел ему что-то сказать, но напрочь забыл что. Дома Сынмин вторит о том, что не надо было идти к Хвану, тот сошел с ума и принимает наркотики. Феликс лишь кивает и ждет пока Сынмин отогреет его ледяные ноги в горчичной воде. Он чувствует, что брат хочет отдать ему всю заботу на которую способен. Феликс принимает ее, но не может дать в замен ничего, кроме хриплого "спасибо" и пару кашлей. Сынмину этого достаточно. Он бережно окунает отмороженную конечность в теплую воду и разминает пальцы, второй рукой вырисовывает узоры на пятках, пока Феликс морщится от щекотки. Сухое полотенце бережно накрывает ступни. Сынмин тащит мамины диски и кассеты, ворует с кухни свежие слойки с вишней и тащит брату, укладываясь рядом под одеяло и сплетает чужие ноги со своими. По старенькому телевизору крутится "Вилли Вонка и шоколадная фабрика". Сынмин следит за сюжетом, а Феликс дремлет на тёплом плече, сладко сопя. Под звуки шуршания конфетных фантиков и урчащего живота, тяжелые веки было расклеить так же тяжело, как и слипшиеся в карамели волосы. Так сладко пахло виноградной шипучкой, что елейный сон крался по простыням через теплые пятки, по икрам, к животу. - Эй, не притворяйся спящим, я знаю, что виноградные шипучки ты учуешь за версту. Вставай, тётушка приготовила тыквенную кашу и молоко вскипятила. Быстрее, остынет. - Феликс потянул косточки, облизнул треснувшие губы, воображая, как будет слизывать пенку с горячего молока. Прелесть. - Я хурму с кухни стащу для тебя. Тёплыми пятками, ступая по холодному дереву, Феликс беззвучно добрался до столовой. Сынмин крутился у стола, высунув язык пытался схватить свежую булку, но отец бил его по рукам мухобойкой. Он тихо прыснул себе под нос и спустился к семье, все еще в тёплой, шерстяной пижаме в синий горошек; с босыми, уже оледеневшими ногами; спутанными в клочья белоснежными волосами, но зато первый раз без тревог на душе. Отец читал утреннюю газету, второстепенно играло радио, тётушка разливала молоко, Сынмин мычал от удовольствия. - Сын, что за манеры, сядь как положено, а то снова тресну, а лучше выпорю. - Отец пригрозил Сынмину мухобойкой, младший цокнул и сел ровно, не без удовольствия пережевывая кашу. - Сегодня приезжает вторая семья. - Так вот почему Катрин сегодня тут. Они на ночь? А ба тоже приедет? Только не говори, что мелких тоже привезут. Чур, я с ними сидеть не буду, пускай Феликс с ними разбирается, у него с детства талант предрасполагать к себе. - С набитом ртом тараторил Сынмин. - Сынмин! - Отец ладошкой стукнул по столу. Сынмин выпрямился и замолчал. Угрозы отца всегда действовали на мальчиков как катализатор. - Уберитесь у себя в комнате. Что если миссис Келли зайдет к вам? Стыдно должно быть. Оденьтесь поприличнее, а то ты - Сынмин, вечно в обносках ходишь, будто бы ты сын крестьянина. Тебе вещей мало? - Ну, па, я понял. Оденусь, как сын дворянина. - Сынмин прокусил язык, когда жевал булку и взывл от боли. Тесто алело во рту, но он не мог выплюнуть еду, отец бы треснул уже не мухобойкой, а чем потяжелее. Металлический вкус вкупе с пшеницей не самое приятное, что ел Сынмин, а Феликсу не привыкать, его язык разъело, буквально вся пища была в крови. Буквально вся его жизнь в крови. Голубые джинсы спадали с тонких бедер, даже черный ремешок не мог их удержать. Сынмин ухахатывался, закатывал глаза до искр. Атласная ленточка, повязанная в волосах лезла в глаза, но неприятнее всего липла шёлковая рубашка к мокрой спине. Лео натопил в доме так, что капли пота истоками впадали в адамову впадину. Морозец с утра покрыл окна узорами. Как в калейдоскоп смотришь: цветные стеклышки крутились от любого движения рукой, печатались на сетчатке глаза и пестрились на солнце. Так и морозные узоры, такие же необыкновенные. Причудливые. Их можно сравнить с Феликсом. На морозе он не покрывался узорами, но становился необыкновенным: белые пушистые волосы покрывались морозным налетом, из бледных губ клубились пары, как дым из цигарки, бледное лицо, поднятое к небу ласкали языки мороза, били по щекам, оставляли румянец. Он поджал ноги под себя, потер руками босые пятки и снова выдохнул пар. Вдалеке кипела жизнь, а тут Феликс намертво прилип к балкону, остужая конечности в морозное утро. Там, внизу, Лео и его сын топят печку, заклеивают окна молярным скотчем, чтобы сквозняк и мороз не задули, а они задуют, вместе с Феликсом войдут в дом в морозное утром. Тётушка и ее дочь взбивают подушки, водят мокрой тряпкой по холодному полу, чистят серебро до блеска. Отец курит сигару, хмурит брови и линейкой бьёт ученика по лбу. Сынмин подбирает галстук к лазурной рубашке, слушает Bad Boys Blue и лускает фисташки. А Феликс смотрит на Бейкер-стрит, мечтает докоснуться до него рукой и найти в нем прошлого Хёнджина, который потерялся там 4 года назад. - Ты чего тут один, я тебя потерял. - Сынмин сгибает пальцы ног и на пятках двигается к брату. - Какой лучше? - Он по очереди прикладывает галстуки к горлу. Феликс без энтузиазма выбирает тёмно-синий в белую полоску и снова отворачивается к Лондону, но Сынмин не уходит, дышит в спину, тянет руки, но одергивает себя. - Почему вы перестали общаться с Хёнджином? Из-за наркотиков? - Да не употребляет он ничего, успокойся. Многие перестают общаться, это нормально, вот и мы перестали общаться. - Но когда люди перестают общаться без причины, это ведь не нормально. Была же причина? - Была, но теперь ее нет, так же как и прошлого Хёнджина. Нечего жевать эту тему, больше не будет Хёнджина. Больше не будет меня и Хёнджина. - Он тебя ранил, да? Ты тоже меня ранил, но я тебя простил. - Он меня убил, а не ранил. - Феликс спрыгнул с перил и глянул на Сынмина. Большие, любознательные глаза смотрели на него с таким интересом, словно Феликс рассказывал сказки о потерянном времени, а не о мертвой дружбе. Невинные, детские черты лица могли говорить о наивности, но Сынмин взрослее этого. Кажется, он все понимал. - Если когда-нибудь ты захочешь мне рассказать секрет, то я сохраню его так, как храню твой детский облик у себя в сознании. Никогда никому не покажу, он умрет вместе со мной. - Скорее, вместе со мной. - Нет. Ты будешь жить у меня в банке, как сверчки. - Сынмин задумался, почесал бровь и снова открыл рот. - Ты будешь жить в сердце, а еще здоровых легких и чистой душе. Жидкие алмазы застывали на морозе. Феликс провел пальцем по облаченной в ткань плоти, и вернулся в дом. На старой фанере нарисованы тараканы и пауки. Сынмин не разрешал их стирать, но от их вида в легких больно кололо. Мама рисовала тараканов каждый раз, когда Феликс отчаивался, а пауков, когда Сынмину было одиноко. Это должно было мотивировать мальчиков, чтобы не разводить вредителей. Видимо Минни не хотел расставаться с насекомыми. Или с мамой. Скатившись по перилам, Феликс попал в тёплые объятия отца. Сынмин переоделся и спустился вниз. Семейные объятия - может этого не хватало эти 4 года Феликсу? Небольшая щетина отца колола нежную, стуженую щеку, заливистый смех Сынмина щекотал уши, а его ловкие пальчики пересчитывали косточки в бедрах. На новеньком кожаном диване Феликс перечитывал Ремарка, пока тётушка с дочкой тащили на стол ароматную индейку. Лео с сыном смазали петли у дверей и притащили дров. Сынмин с величественным видом и раскрасневшимися щеками притащил в дом посылку, 20 минут он с почты тащил огромную коробку с новеньким серебром и вещами для Феликса. Сам утащил старшего брата наверх и заставил переодеться в клетчатые брюки и чёрную рубашку, вдобавок вплел чёрную ленту в отросшие волосы и нашел пару заколочек. Пока внизу пахло индейкой и морепродуктами, Сынмин трепал брата за щеки и заставлял пить таблетки. Насильно пихал до рвотного рефлекса. Феликс в ответ дал смачного поджопника и от сдачи слетел по перилам вниз. Отец отругал мальчишек и приказал не баловаться. Скоро будут гости. Ожидание гостей для Сынмина всегда было чем-то особенным и приятным, он затаивал дыхание и прилипал к окну, когда слышал, как машины подъезжали к дому, а из них первая вылезала ба, крутя тросточкой в окутанной перчаткой руке. Вот-вот двери распахнутся и дом перестанет быть пустым. Детские и взрослые голоса набатом разойдутся по залу, и ба прижмет Сынмина к своей груди. Минута, потом вторая. Холодный ветер через распахнутые двери остужает щиколотки и горячие от пятиминутной борьбы ли́ца. Люди ступали через порог дома, снимали массивные, промокшие от дождя и грязи ботинки, и грели руки у камина. Конгресс собрался в зале. Бабушка расцеловала мальчиков по очереди, потрепала Сынмина по пухлым щёчкам, подарила каждому по плитке горького шоколада и с тяжестью присела за стол. Тёти, дяди, дедушка, племянники, братья и сестра. Феликс давно не собирался в кругу их полной семьи. Дети часто кричали, просились к грудному молоку, но не вызывали раздражения. Это не те дети, что избалованы новыми игрушками. Это дети, принявшие самое теплое воспитание. Дверь закрылась, и тепло жаром пронеслось по юношескому телу. Индейка была разрезана, салаты разложены. Сынмину отец разрешил налить вина, от чего тот хмелел с одного глотка. Тётушка постоянно покачивала чадо в коляске и раздавала другим детям мягкие игрушки, чтобы не шумели. Десять минут назад стол был пустой: по деревянному полу не бегали черноволосые девочки с голубыми зенками, дедушка не курил сигару, звонкие голоса не разносились по этажам дома. Так пусто и теперь непривычно. Теплые руки соединились в круг. Молитва лилась из уст. Отец чтит традиции, но после смерти мамы не смог читать молитву перед едой. Не лезли звуки из уст. Их семья больше не та, как раньше, так зачем просить Бога о благословении. - Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен еси во веки веков. Аминь. - Феликс, ангелок. Как там Корея? - Корея? Красивая. Что сказать про Корею, когда ты не жил в ней, а вел борьбу за жизнь, вися на грани, на последней шёлковой нитке "СУДЬБА", которая в любой момент могла оборваться, и жалкая туша полетела бы к мукам адским. Какая же тогда Корея? Мучительная? -Корея? Перспективная. - Ты исхудал, милок. Плохо кушал? Приезжай к нам, а то твой отец никогда сыновьям должного внимания не отдавал. - Мама, Вы ошибаетесь, я люблю сыновей, они единственное, что у меня есть. - Отцом можно восхищаться всю жизнь. Он держит лицо, когда ба пытается опустить его к плинтусу. Светские разговоры, сладкое вино, горячая шарлотка, похожая на горящую звезду Солнце. Об этом четыре года мечтал Феликс? Язык обжигают печеные яблоки, в глазах дым от сигары, в носу запах от тётушкиного парфюма. Феликс хочет спать, а не запивать тошноту вином. Морозец покрывает окна. Лео подкидывает дровишек в огонь и надевает пуховик, чтобы притащить новую порцию. Катрин убирает грязные тарелки со стола. Семья медленно пересаживается на диваны и кресла. Феликс чуть не падает, спотыкаясь о детальки конструктора. Сынмин плюхается на мягкий ковер, бьёт себя по бедру в приглашающем жесте, и Феликс откидывает белоснежную макушку на колени парня, чувствуя пламенный поцелуй в лоб и тихий смешок. Ба величественно садится в кресло, дети ломают голову над конструктором, пока во рту растекается яблочный леденец. Дядя чешет усы и допивает горький коньяк. - Всю молодость я свою отбыл на войне. - Дедушка закуривает папиросу и тянет дым. Все любили его военные истории, собирались в кругу, навостряли уши и слушали про немцев. - Этими руками убивал сукиных сынов. Потолочная люстра ярко светит под закрытые веки. Над лицом Сынмин плетет фенечку, кто-то бегает по ногам, переламывая хрупкие косточки, отец спорит с дядей, а ба рассказывает правнукам сказки, пока они не засыпают у нее на груди. После долгих уговоров тётя соглашается сыграть на фортепиано, а отец её аккомпанирует. До комнаты Феликс доходит на спине брата. Под сладкие звуки музыки и сказки бабушки он заснул на мягком бедре брата. Сны Феликсу в родном доме не снятся, сон его не тревожный. Пока в царстве Морфея его сновидения охраняют Бога, Сынмин бережно стягивает с брата носки, пытаясь не захлебнуться в отчаянье, поглаживает его пальцы ног, целует щиколотки. он ложится рядом и прижимает так близко, что кожа сшивается невидимыми нитями. В Сынмине таится столько любви, что можно купить целый материк и зажить новой жизнью, но только новых лёгких этой любовью не создашь. - Была бы у меня возможность, - Шепчет Сынмин, костяшками водя по тонкой шее, - Я бы спроецировал для тебя новые лёгкие. - Если у тебя будет возможность, спроецируй себе нового Феликса. Теряться в самом себе гораздо проще, чем потеряться в другом человеке. Так постыдно каждый человек намертво цепляется к другому. Сынмин потерялся в Феликсе, Феликс в Хёнджине. Сынмин устал плакать от безвыходности, Феликс устал не проявлять эмоций. Он их не заслужил? Не заслужил пустить слезу или искренне улыбнуться? - Феликс, если я отдам тебе свои лёгкие, ты станешь живым? - Если ты отдашь мне свои лёгкие, то мы оба умрем окончательно. Горло чешется до стертых в кровь пальцев. Феликс хочет выплюнуть органы, чтобы они не чесались, но получается только безвыходно кашлять, пока бордовая кровь не пачкает белоснежные простыни. Сегодня Феликс терял не только брата, Феликс терял частицы легких, выплюнутых вместе с кровью на белоснежные простыни 3-го декабря 1980-го года.