Рыцарь любви и тонущие снежинки

Обними мою душу, она леденеет, утопая в огне подожжённых мостов. Ведь теперь она знает про осень в апреле… Ведь теперь она слышит тебя и без слов… В тишине закрывая ладонями уши, я ищу пятый угол — его нигде нет… Стань тем самым углом, обними мою душу, и увидишь — в аду моём, падает снег.

Феликс приоткрывает веки, налившиеся свинцом, и почти что обреченно стонет. Сзади тихое сопение покрывает мурашками светлый загривок. Пустая голова медленно собирается в пазл и тяжелеет от мириад мыслей. Ему не грустно, но вроде и не радостно. Хёнджин мило посапывает рядом, не это ли была мечта? Оказывается, нет. Феликсу тошно, что он смог подпустить к себе Хвана. Он погубил себя, погубил его. Хёнджин будет мучиться, но он больше не достоин этого. Хван ласковый зверек, забившийся в угол, он ранен, и Феликс добивает. Он не должен был видеться с Хёнджином, целовать его, слушать о чистой любви. Он должен забросить себе в душу камень, чтобы его потянуло вниз, он не должен распускать крылья, не должен летать. Ангел, которым называет его Хёнджин, давно поломал свои крылья. - Куда тебя потянуло, свет мой? - Хрипло тянет Хёнджин и разбрасывает каштановые волосы по белоснежной подушке. - Неужели хочешь домой? - У меня нет дома, ты знаешь об этом. - Феликс натягивает рубашку, потирает глаза и смотрит на звезды вокруг шрамов и засохшую краску на теле. Он красив, когда на нем следы его мрачной любви. Так ли она мрачна? - Я лишь хочу подумать. - Я мешаю? Ангел, ты можешь подумать вслух, хотя я уже знаю о чем твои думы. Присядь. - Хёнджин хлопает по матрацу рукой. Феликс послушно садится, Хёнджин перебирает пальцами его молочные локоны, соединяет позвонки тонкой нитью, разглаживает морщинки. - Ты не сделал ничего зазорного, Ликс. Жить - значит переносить страдания и лепить из них свое счастье. Ты был счастлив в это время, Феликс? Не ври, я не расстроюсь. Я могу этого заслужить. - Хёнджин мягко улыбается, в его полумесяцах не видно сожаления или боли. - Ты должен жить и не жалеть. Если пожалел, значит жизнь прожил зря. - Хёнджин выдержал паузу, ожидая ответа, но Феликс молчал, сдавленно хрипел, ощущая, как температура тела поднимается. Смерть близко. - Все, что мы вершим - это не наша воля. Пожалуйста, не думай о том, что ты совершил ошибку, когда пришел ко мне. Ты разлепил мои веки, показал, какой я настоящий, взамен я могу дать тебе лишь кисть, чтобы ты нарисовал мою новую главу в жизни. Жар подступает к холодным пальцам, окутывает тело. Феликс ощущает, как что-то огромное лезет по его венам. В голове веретеном наматываются нитки. Воспоминания, как весенняя капель отбивают дробь об стенки головы: Феликс задувает свечки на торте; Хёнджин дарит ему новый сборник стихов; он ласково обнимает брата, вытирая слезы на пятнистых щеках; Феликс впервые пробует курить, давится дымом, но улыбается весеннему солнцу; ему 14 и он впервые поцеловал девчонку, притянув ее за косы и уронив в сено, с Хёнджином было бы лучше...воспоминания пролетают, как листы. Последний лист - Феликс сидит на больничной койке, а врач зачитывает ему диагноз. 14 сентября 1977 год. Ли Феликс. Туберкулез. Завтра у него день рождение, только без Хёнджина, зато с больными легкими. Феликс выкуривает последнюю в пачке сигарету, усмехается. Завтра день рождения, а сегодня - смерти... - Забудь об это Феликс, забудь обо всем, милый. - Хёнджин гладит по горячему лбу. Он похож на раскаленный асфальт летним днем - наступишь на него, можно обжечь пятки. - Я заварю тебе мятный чай, и ты ляжешь спать, а завтра мы... - А завтра ты меня похоронишь. - Хёнджин застывает на пару секунд. Радужка медленно лопается и цвета вытекают из глаз. - Ну же, Хван, не жалей. Вершим не мы, а судьба. - Горько усмехается Феликс. - Я рад, что я умираю не в больнице, где пахнет аспирином и кровью, а в твоих ласковых руках. Ты тёплый, Хёнджин. Напоминаешь мне цветущие одуванчики, они сладкие и теплые на солнце, на них приятно ложиться лицом, они тебя будто целуют. Ты мой одуванчик в декабре. Мой цветущий одуванчик. - Феликс невесомо касается шеи Хёнджина и легонько дует, словно он должен распасться на сотни семян и пуститься по ветру. - Хённи, идем пить чай, я хочу, чтобы ты мне почитал. - Феликс улыбается. Его уголки губ непроизвольно тянуться вверх, Хёнджин играет на его фибрах души и мягко целует в лоб. Губы горят. - Можно я поговорю? Мне так внезапно хочется говорить. Жаль раньше такого порыва не было, наверное, я бы был в разы счастливее, если бы разговаривал с людьми, как жаль, что им это не нужно. Как жаль... - Хихикает Феликс и лбом утыкается в колени. - Я по маме скучаю. Может она ждет меня? Я тоже тебя буду ждать, Хёнджин. Сколько угодно. Я каждый день буду срывать ромашку, и к твоему приходу соберу целое ромашковое поле. Представь, ты умираешь, а я дарю тебе поле цветов. Представь, ты умираешь, а тебя кто-то ждет... - Феликс кусает ноготь, сдирает корочку с раны и жмется к коленям, подгибая пальцы на ногах. Холодно. - Поэтому, Хёнджин, я не прощаюсь с тобой, знай это. Я и Сынмина дождусь, построю для него домик на дереве, как в детстве, куплю ему кучу бананового мороженного, чтобы он вновь улыбнулся. У Сынмина прекрасная улыбка. У него такие милые ямочки, в маму пошел. И глаза у него мамины, как лампочки в гирлянде, такие же яркие, без чертей. - Феликс тихо смеется, отпивая чай. - Твои снежинки. - Хёнджин проводит рукой по веснушкам парня и глубоко вздыхает. - Не смогу без них. - Тонущие снежинки, Хёнджин. - Улыбается Феликс. - Твой рыцарь снимает доспехи, я не справился со своей задачей, я не уберег тебя, не защитил. - Ты защитил нашу любовь и будешь защищать ее, пока я буду мертв. Ты же не простой рыцарь, Хёнджин. Ты рыцарь любви. Рыцарь нашей любви. Увы, любить ты уже будешь не меня, а воспоминания, но все же я надеюсь, что мой образ останется на листах бумаги. - Ангел, ты забываешь, что художники любят не свои картины, а их идеи. Ты моя идея и искусство живет лишь благодаря тебе. Я не живу воспоминаниями, Ликс, я живу моментом. Ты будешь в каждом моем моменте, в каждой части этой студии, на кистях, на заснеженных дорогах, во всем Лондоне. - Хёнджин посмотрел в карие глаза Феликса. Феликс не просто человек, не просто плоть и кровь, он как нежный полевой цветок, окутываемый летним ветерком и объят солнцем. Феликс убит болезнью, но не убит любовью. - Помнишь как мы весной любили ездить на водопад с твоим отцом, там так тепло в мае, а еще клевер растет рядом, ты мне венок постоянно из него плел, а ко мне шмели приставали. - Феликс тихо посмеялся. В один из таких дней Хёнджина все-таки тяпнул шмель за руку, с тех пор Феликс опасался делать ему венки. - Давай еще там побываем, я разрешу тебе еще раз сплести венок, а потом нарисую тебя у водопада. А помнишь лавку кондитерскую на Флит-стрит? Там всегда пахло цитрусами, мы туда за свежей карамелью бегали, там сейчас еще мятное какао делают, туда мы тоже обязаны сходить. В театре стали чаще показывать " щелкунчик", я помню, как ты все детство мечтал на него попасть. Я достану билеты. Да ради этого щелкунчика я выкуплю все кассеты с этим балетом. Чертов щелкунчик, почему же я про него забыл? - Ну же, Хёнджин, забудь про этого щелкунчика, мне и на тебя смотреть нравится, ты совсем как принц. - Феликс ласково потрепал парня по волосам и нашел пачку мальборо в кармане у Хёнджина. Он закуривает сигарету, тянет пепел и чувствует как почерневшие легкие наполняется дымом и медленно иссякают, они, как старый двигатель, кряхтят, изнывают, вот-вот заглохнут. Феликс трет веки, смотрит на студию, покрытую мраком дневных туч и серых стен. В старенькие окна иногда задувает ветер, полы промерзли и только камин пускает языки пламени, слабо согревая мерзлое дерево. Кипа красок, пожелтевших от времени листов, кисточки - все выглядело отнюдь не красиво. Лишь Хёнджин среди этой ветхости смотрелся так гармонично, будто бы нарисован самим собой: его бледное высокое тело горбится над столом, в длинных узловатых пальцах картинно тлеет сигарета и пускает пар кружка с чаем, длинные тёмно-оливковые волосы волнами кроют острые плечи, усталые веки дрожат, но губы раскрываются в блаженной улыбке из-за воспоминаний. Воспоминания о детстве у Хёнджина были самые светлые, такие, как очи у Феликса. В холода и морозы Хёнджин вспоминал о цветущей сирени, о том, как прошлые каштановые волосы Ликса путались в цветках и он смеялся так, что колокольчики трепетали от его тембра. -Давай, Хёнджин, загадывай желания, исполню напоследок. - Увы, ангел, те желания, которые я хотел бы загадать, сможет исполнить лишь судьба. Я расцелую ее, если она выполнит их. Ну, а для тебя у меня есть парочку просьб, чтобы скрасить серость этого дня. Давай приготовим зефир. Ужас как хочется сладкого. - Феликс потирает ладошки, мысленно вспоминая рецепт из детства. Они прибегали в летнюю кухню на заднем дворе у Феликса. Там всегда пахло чем-то волшебным: виноградными леденцами, топленым молоком, абрикосовыми косточками. Хёнджин замешивал белки для зефира, а Феликс выбирал косточки из вишни, громко пищал от того, какая кислая ягода и мазал губы яркой краской вишни. Мама запекала зефирки, разливала кислый вишневый морс, и Феликс словно бы превращался в фею, с ягодными губами и крошками зефира на веснушчатых щеках. - Я все помню, у меня даже вишня замороженная есть, морс сделаем. - Хёнджин слегка оживляется, Феликс рад его порывам. Вот бы Хван всегда был таким, даже когда его рядом нет. Ли лишь искренне надеется, что его любимый и нежный Хёнджин не сдуется, как лопнутый шар. - Опять мне вишню толочь? - Возмущается Феликс. - Она мне попадала в глаза всегда, я не мог удерживать слезы, меня это слегка раздражало. Сейчас даже смешно. - Феликс со всем усилием попытался раздавить кислую ягоду. Запах вишни ярким веером раскрылся на кухне. Феликс снова обмазал губы, скривил лицо из-за кислоты и старательно попытался скрыть лицо от брызгов. Хёнджин тихо хихикал и языком стирал алые капли сока на нежных щечках парня. За окном снова снег, серость, а Феликс, измазанный в вишневый сок, горит огнем, как лампада. - Почему ты не ходишь на работу? Я надеялся сходить с тобой вместе, мне нравятся свои татуировки. - Я вернусь на работу чуть позже. Мои руки снова начинают подрагивать. - Хёнджин внимательно всматривается в большие ладони и застывает. Феликс ласково накрывает их своими маленькими руками и складывает вместе у груди. - Как пахнет... забытым детством. Представляешь, я ни разу не вспоминал о своим детстве с тех пор как ты уехал. Ты был тем ключиком к былым времена, без тебя шкатулка времени не открывалась. - Хёнджин берет лицо Феликса в руки и мягко касается лба губами оставляя белый след от сахарной пудры. - А вот сейчас смотрю на твое лицо и вспоминаю какой у тебя был высокий голосок в 10 лет, кривые зубы, пухлые щеки и неуклюжие ручки. Все вспоминаю. Как ты светился под полной луной, как любил жевать немытые персики, постоянно сдирал коленки на льду. Ну почему ты такой, Ликс? - Хёнджин отворачивается к стене и жует себя изнутри. Он не досмотрел за ним, не досмотрел за Феликсом и теперь оба сидят у разбитых на осколки надежд. - Зефирки готовы, идем, Хёнджин. - Феликс почти что порхает с противнем зефира. - Осталось остудить. Я бы и горячими съел, они выглядят, как весенние облака. Такие перламутровые, жемчужные. В мультиках облака рисуют совсем, как эти зефирки. Может облака и правда на вкус как зефир? - Феликс почесал бровь и слегка нахмурился. - Джинни, я обязательно попробую облака на вкус и скажу какие они. Я уверен, они слаще зефира. - Но не слаще тебя, ангел. - Хёнджин касается губами сладких губ Феликса, невесомо сжимает их, проводит языком, слизывая приторный сироп, слегка покусывает, чтобы больше вкусить, вжимается сильнее, гладит липкие от сиропа щеки. Язык пощипывает от слишком сладких поцелуев так, что глюкоза превышает норму в крови. Сахарные дорожки текут по молочной шее, растворяются в томной неге. Феликс дарит последний карамельный поцелуй на щеке, что остается розовым разводом на миндальной коже, а позже превращается в настоящий ожог. - А знаешь какое на вкус облако? Ужасно приторное, со вкусом кислой вишни, мягкое, ласковое, как майские ветра и первый снег. - Правда? Я сорву для тебя настоящее облако и мы вместе его поделим. - Феликс откусывает остывший зефир и блаженно прикрывает глаза. Вкус точно такой же, как и мамины зефирки, только теперь они с Хёнджином делят его на двоих. Раньше за сладости мамы Феликса они готовы были устроить вражду. - Боюсь, что этот момент слишком быстро кончится, как что-то эфемерное. Жаль, что день не может длиться как квартал. - В этом нет ничего прекрасного и хорошего. Представь день будет длиться как три месяца. За один день мы переживем всю зиму. Я бы не успел насладиться мандаринками, какао с корицей и снежками. Это ужасно! Все же ритмичность в нашей жизни мне нравится больше. Стабильность - это главное, Хёнджин. Нисколько не жалею, что время так быстро летит. Чем больше живешь, тем больше разочаровываешься в людях и мире, я бы не смог нести на себе людское бремя столько лет. Я рад, что умираю не пронеся в себе всю боль человечества, хотя успел уже натерпеться. Не живи до старости, Хёнджин. Ты не будешь счастлив, смотря на регресс, не будешь счастлив с огромным багажом знаний. Знания - это, может быть, и сила, но не то звено, что будет дополнять тебя всю оставшуюся жизнь. - Удивительно, ты остаешься мудрым, при этом такой невинный. - Хёнджин боится, что сам и попортит эту невинность, такую таинственную и будто бы сказочную. Феликс ангельски хлопает своим глазами, словно не понимает ничего, но говорит такие вещи, точно перенес на хрупких плечах сотни жизней. Хёнджин укладывает голову на мягкий животик, почти засыпает от того, как тонкие пальчики поглаживают корни его волос и заплетают косичку, Хёнджин ластится ближе, кусает за бедренную кости, пальцами щекочет бока. В голове строятся мысли как бы оттянуть время, как бы ниточка не порвалась. От безвыходности хочется запаковать себя в короб, дожить эти несчастные года и не умирать в старости, как говорил его горячо любимый Феликс. Он корит себя буквально каждые секунды, что не опомнился еще тогда - 4 года назад, и не разобрался в себе, просто плеснул яд в чистую душу мальчика, опорочил его искренние чувства. Хёнджин вжимается сильнее, лишь бы голоса в голове не поглотили его. Слышит как урчит живот Феликса и становится легче. Там - внутри новая жизнь, не ребенок, но что-то прекрасное. Ли немного смущен от таких ласок, каштановые волосы парня немного щекочут бока. Хёнджин поочередно целует маленькие ладошки, ведет по линиям судьбы от чего Феликс морщится. Они целуются долго, до покалываний в губах, до онемевших щек. Хёнджин снова делает наброски на листах, кусает карандаш, во рту неприятно горчит грифель. Феликс рядом снова закуривает, заваривает обоим быстрорастворимый кофе, таинственно разглядывает стремящиеся вниз хлопья снега за окном. Он не бедный мальчик: всегда носил новенькие выстиранные вещи, получал заботу родителей, имел собственную большую комнату, но сейчас сидит в холодной студии бедного художника-поэта, в сером районе, курит дешевые сигареты, диван под ним твердый, наверняка, еще со времен войны, но на нем сидит Хёнджин. Хёнджин питается дешевым мясом, просроченными овощами, тратит последние деньги на холсты, носит потертые кофты и в друзьях у него всегда был только Феликс. Они с детства были как океан и река, как луна и солнце, но беспрестанно находили друг в друге то, что раскроет бутоны радости в детских сердцах. - Хёнджин, сходи в больницу. - Строго говорит Феликс и разглаживает чуть видные морщинки на лице парня. - Все-таки я не хотел бы, чтобы и ты страдал этой гадостью так долго, а потом умер с ощущением сгнивших органов. Это ощущается, будто тебя изнутри прожигает тысячи зажигалок, как будто сигареты тушат об лёгкие, потом чувствуется как медленно они разлагаются, крошатся на крупицы и принимают кислород через раз, кровоточат, изнывают. Я чувствую как они сейчас последний раз наполняются кровью. - Если бы ты не был болен, чтобы ты хотел сделать? Какие были бы твои планы на жизнь? - Хёнджин отнимает сигарету у Феликса, делает затяжку, откладывает листок и карандаш в сторону, чтобы послушать парня. Наверняка у него интересные планы. Хёнджину кажется, что Феликс мечтал бы путешествовать. - Раньше мне казалось, что я хочу лишь покоя, тихой размеренной жизни, как у обычных людей. Работа, дом, отдых. Я бы нашел жену, женился не по любви, воспитывал детей, которых бы ненавидел всеми фибрами души, и где-то в 30 скончался бы. Когда я уезжал в Корею, то жизнь немного поменяла меня, я не мечтаю о путешествиях, о сказочных видах, морях, океанах. Я получил то, что хотел: я люблю, меня любят, а дальше уже неважно. Если бы ты захотел, мы бы могли с тобой уехать из шумного города, жить в горах, или на воде, ты бы писал стихи и картины, я - музыку. Знаешь, мне вообще все равно что делать, я бы вечность смотрел как ты рисуешь, а где и при каких обстоятельствах - это меня не волнует. Я показался тебе каким-то зависимым, да? - Феликс хмыкнул и невесело улыбнулся. - Нет, ты все еще мне кажешься самым прекрасным творением божьим. Я бы предложил тебе переехать на остров, а потом в Париж, чтобы выпустить издание стихов. Я бы вообще хотел тебя представить как свою модель, потом еще пустились бы по миру. Каждая страна была бы наша. Я бы тебе любую подарил. Вот какую хочешь? - Гватемала. - Как пожелаешь, ангел, будет тебе Гватемала. - Феликс тихо посмеялся. Он даже не может сомневаться в том, что Хёнджин подарил бы ему Гватемалу. Против Хёнджина нет властных. - Я раньше мечтал о популярности. Я грезил о том, чтобы мои картины висели в самых известных галереях, чтобы люди восхищались мной, как Ван Гогом. Я так слишком высокого пытался забраться, что переступал через ступени и падал, злился, опять спешил и падал, но внизу мне, оказывается, нравится больше. Внизу мой падший ангел. - Теперь тебе ничего не помешает снова взобраться вверх, твой ангел отдает тебе крылья, взлетай, Хёнджин. Я уже свое пролетел. - Феликс нежно накрывает чужие руки своими, целует костяшки и роняет белокурую голову на колени. Хёнджин немного поглаживает худую спину парня и возвращается к рисунку, Феликс размеренно дышит, будто легкие вовсе и не барахлят. На пожелтевшем листке вырисовываются колокольчики. Весенние колокольчики. Феликс буквально чувствует как ярко-сиреневый цветок благоухает на солнце, как первые капли росы стекают по гладким лепесткам, как пчёлы наслаждаются сладкой пыльцой. - Почему цветы? Почему большая часть твоих картин и зарисовок это цветы? - Люди признали цветок символом языка. Чтобы выразить свои чувства и эмоции они дарили определённый цветок, и он мог говорить красноречивее любых слов. Я рисую цветы, когда не нахожу определенных слов. Цветы говорят сами за себя. Колокольчики означают смирение. - Это значит ты смирился? - Нет. - Хёнджин пару раз отрицательно машет головой и улыбается. - Это значит, что я готов быть смиренным перед судьбой, лишь бы она сжалилась. Вот как я опустился. Хёнджин комкает листок бумаги, кидает в почти потухший огонь и откидывается на спинку дивана, Феликс забирается на коленки, прислушивается к сердцебиению парня, а свое замедляется, они делят сердце Хёнджина на двоих, но Хван может прожить и без него, лишь бы сердце Феликса не прекращало биться. А оно как назло все замедляется и замедляется, шестеренки прекращают свой ход, Ликс дышит медленно, воздуха совсем перестало хватать, Хёнджин делиться своим, целует почти с напором, вдыхает носом побольше, лишь бы Феликсу хватило. Ли улыбается в поцелуй, почти смеется. Хёнджин не может целовать его вечность, но умереть от его губ - самая сладкая смерть, о которой мог думать Феликс, слаще зефира, самой сладкой патоки. Феликс не мечтал, не таил ложных надежд, боялся, что обрежется об острые углы своих фантазий, но сейчас кажется, что у мечтаний нет углов, они безграничны, без концов, в них можно только утонуть, утонуть, как в сладкой неге от утренних лучей, но они свои границы нашли. Они дошли до предела мечтаний. Вот он - конец, не острый и не болезненный. Вот черта на которой кончаются все фантазии. Черта, которая зовется реальностью. Она начало, она и есть конец. Они плавали в своих мечтах, но всегда возвращались к одному и тому же. Хёнджин открывает глаза и видит не здоровый блеск в глазах, а вековую усталость, болезнь, что тащит последнее из иссохшего тела. - Еще есть время. Почитаешь мне? - Феликс смотрит на стрелку часов и видит как та бежит к отметки 7. Уже потемнело. Только белые сугробы на улице слабо освещают просторную комнату. Хёнджин при тусклом свете кажется еще больше нереальным. Зачарованный и померкнувший от этих же чар. - Ты красивый. - Не врет Феликс. - И не только внешне, Джинни. - Хёнджин немного засмущался. То, что внешне он красив, он знал всегда. Он художник, смотрит объективно, и свою красоту заметил еще давно, но вот о внутренней красоте говорить не мог, он прогнил, но Феликс почему-то видит не просто чернильную душу, а пламя. Потухающее пламя, но искорки останутся гореть до последнего стука сердца. Хван зажигает свечи, тащит первую попавшуюся книгу и, прокашлявшись, начинает читать: - Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было,... Его голос набатом разносится по студии, греет уши и медленно бьющееся сердце. Феликс укутывается в плед, смотрит на пожелтевшее от свеч лицо, мягко целует оледеневшую руку Хёнджина, переплетает пальцы и слегка улыбается. Он обожал, когда Хван читал ему. Его голос был таинственен и ласков, ему бы оратором быть, читать колыбельные на ночь или, может, певцом стать, потому что он точно заворожил бы любого, словно сирена своей песней. Не только бы Феликс поддался его чарам, но и другие смертные, хотя Ликс не хотел бы делить своего любимого с другими. Хёнджин видит в Феликсе самого настоящего ангела. Не того, который описывается в легендах и библии. Он тот ангел, имеющий плоть, он послан Хёнджину, чтобы сберечь его покой, Феликс беззащитен, его самого надо оберегать. Был бы у Хвана был второй шанс, он бы обязательно сберег его. Сам бы стал ангелом для него, чтобы никто не тронул его сокровище. Феликс почти засыпает на чужом плече. На улице совсем потемнело, даже машины реже не ездят и люди почти не снуют. Свечки медленно тлеют, воск по ним завороженно стекает по белоснежному стволу и капает на блюдечко. Хёнджин тихо читает, свободной рукой поглаживает белоснежную макушку парня. Время близится к 10 часам, пора бы уже спать, Хёнджина и самого накатывает дремота, но так хочется оттянуть момент, чтобы не прощаться с Феликсом, это будет невыносимо, больно до покалываний под рёбрами. Он начинает нервничать, но Ликс отбирает у него книгу, закрывает и улыбается. Глазки его не перестают светиться. - Я посплю с тобой, Джинни. Ложись, вместе теплее будет. - Феликс заставляет опустить Хёнджина свою голову на подушку, а сам устраивается у него в руках, как нуждающийся в заботе кот. Такой же побитый и больной. Хёнджин гладит худую спину, чувствует как Феликс дышит ему в шею, он не заснул. Он тоже много думает, его тоже гложут страхи и переживания. - Хёнджин-а, - Голос Феликса пости срывается на писк, - Я не хочу умирать. - Ему тоже страшно. Они погрязли в этой пучине из человеческих страхов. Как бы Феликс этого не хотел, он тоже боится. Он тоже еще человек. Полуживой, но все еще человек. - Не забывай какое на вкус облако, Хёнджин. - Сладкое, со вкусом вишни, мягкое, как майский ветер и снег. - В полудреме шепчет Хёнджин. Веки немного подрагивают, но он чувствует как нега накрывает его, а поглаживания Феликса по затылку отдают покалыванием в пятки. - Не забывай обо мне, Хёнджин. - Шепчет Феликс. Хёнджин засыпает, слышит как что-то шепчет Феликс, но не пытается вникнуть. Если услышит, то точно расплачется. Не хочется напрягать ангела своими слабостями, он не достоин этого. Пускай не тревожится хотя бы сейчас. - Уснул? Сладких снов, надеюсь в твоих снах я буду и правда ангелом. Бесплотным ангелом, что будет тебя оберегать. Ох, Джинни, надеюсь вы с Сынмином позаботитесь друг о друге, моей заботы для вас не хватило. Мои любимые мальчики. - Феликс целует Хёнджина в лоб почти невесомо, но Хван дергается во сне. Ликс улыбается. Может в руках Хёнджина и не так страшно умирать, он теплый, как руки у его мамы. Мама...мама скоро будет рядом. Хотя Феликс все еще сомневается, будто что-то держит его, не просто тёплые руки Хёнджина, что-то еще. Ликс невольно вспоминает о тех носках, что подарил Сынмин, он забыл, оставил их дома. Минни свяжет еще такие, только уже не для Феликса. Может, для Хёнджина, а может для папы, но точно не для него. - Спокойной ночи, Джинни.

***

Хёнджин проснулся ближе к обеду. Тепло мальчика под боком и нервы разморили его. Он проспал, как младенец, но когда пришло время отлеплять веки, то страх накатил волной к горлу. Рукой он не нащупал ничего рядом, холод покрыл тело мурашками, то ли в комнате температура была не выше 17 градусов, то ли страх маленьким зверьком скатывался по венам и пробирал кожу ледяной водой. Хёнджин с трудом открыл глаза, пелена закрыла взор, солнце ярко ослепило побелевшее лицо. Он протер глаза, чуть поднялся на локтях - тишина и пустота. Яркие солнечные лучи бегали по деревянному полу, сталкивались друг с другом и отпрыгивали от плоской поверхности. В студии действительно было холодно, потому что Феликса тут не было. Хёнджин ступил на холодный пол, слегка поморщился, прошелся по всему помещению, но никого не встретил. Он обреченно присел на стул, подставил лицо солнцу и слегка улыбнулся. Может это Феликс светит ему? Обидно, что он даже ничего не оставил и просто так ушел. Может просто не хотел ранить еще сильнее. Наверное так действительно проще, но от этого меньше больнее не стало. Где же сейчас он? Куда мог пойти? Хван сложил в стопочку рисунки, убрал постель. В голове было пусто, даже плакать не хотелось, словно у него отняли сердце вместе с Феликсом. Он должен пойти на работу, только ноги подкашиваются и руки дрожат как лист на ветру. Хёнджин слегка прищурился, на столе лежала бумажка. Конечно, Феликс же должен был оставить ему хотя бы записку. Почему Хёнджин сразу об этом не додумался. Он потер оледеневшие руки, сердце забилось учащённо и давление било куда-то в виски. На негнущихся ногах он подошел к столу, взял обрывок от бумаги и пошевелил губами. - "Всегда есть шанс" - Хёнджин нахмурился. Феликс оставил ему бумажку с тремя словами, и это даже не слова о любви. Хван всегда говорил загадками, теперь, видимо, настала очередь Ликса. Он присел на диван, сжал листок в руках и перечитал раз десять, чтобы быть уверенным, что ничего не упустил. Точно ничего. Хёнджин подорвался с дивана, наспех накинул куртку и выбежал из студии. На улице солнце светит еще ярче, бьет по глазам вспышками. Мороз поедает тепло под кожей, Хёнджин спешит, а сам не знает куда. Ведь, если есть какой-то шанс, значит надо поспешить. Одно известно - надо найти Феликса. Живого или мертвого, плевать. Главное, что найти. У Сынмина спрашивать нет смысла. Феликс бы не пошел к нему. Куда мог пойти умирающий Феликс? Куда мог деться его раненый ангел? Хёнджин обреченно стонет, зарывается руками в волосы и садится на ближайшую лавочку. Феликс один в таком большом Лондоне. Феликс и Лондон. Лондон и Феликс. И больше ничего. Воспоминания как фотопленка прокручиваются в голове. - Джинни, а мы будем дружить когда вырастем? - Конечно, дурашка, если ты меня не оставишь, то я всегда останусь твоим другом. Сладкий пирог стынет на подоконнике. Феликс норовит отцапать кусок, но матушка бьёт по рукам. Хёнджин заливается смехом и прикрывает лицо книгой, потому что в него стремительно летит дохлая муха с подоконника. Феликс был такой счастливый. Всегда был самый счастливый и добрый ребенок. А что теперь? Теперь Хёнджин ищет этого ребенка по всему Лондону, потеряв себя. Потеряв их обоих. Если есть шанс, значит он жив? Но как он может жить? Хёнджина осеняет, будто яблоко на голову упало и он открыл новый закон. Он садится в такси, сил бежать больше нет, капельки горячего пота стекают по спине, он жадно глотает воздух и смотрит на высокие дома и улочки через окно. Его Феликс в больнице. Точно там. Самое ненавистное их место с детства. Хёнджин частенько болел - кашлял и сопливился, а Ликс таскал ему мандарины и взбирался через окно, чтобы утешить друга. Феликс чертов ангел, как можно быть таким добрым. Хван выбегает из машины. Почему-то Хёнджину хочется думать, что Феликс лежит в самой дорогой больнице. Интересно, а что с ним там делают? Хван ждет очередь в регистратуре, стучит каблуком ботинка по грязному кафелю, кусает губы. Когда очередь доходит до него, то сердце бешено начинает колотится где-то в икрах, медленно сползает к пяткам. Феликс тут. Феликс живой. Как этот чертенок вообще успел сбежать ночью и оказаться в больнице? Хёнджин потом еще подумает. Улыбка не сползает с румяных щек. Он быстро ступает по лестнице, игнорирует сбившееся дыхание. Их время еще не кончено. Стрелка часов остановилась и ушла вспять. Феликс еще будет с ним. Они еще попробуют зефир и пересмотрят все кассеты мамы Ликса, соберут сверчков, Хёнджин нарисует еще тысячи его портретов, а Феликс сыграет ему тысячи произведений. - Феликс? - Шепчет Хёнджин. Это имя так по новому слетает с его губ. Бдуто бы он первый раз его слышит. Феликс открывает глаза и смотрит в проход. Он улыбается. Слабо, но этого хватает, чтобы Хёнджин распался на пепел и улетел по ветру. Он подходит к Феликсу опускается на колени и утыкается лбом куда-то в ляшку парня. - Ангел, это правда ты? - Феликс слабо смеется. Ему еще больно, только теперь не морально. - Не дави так, Джинни, я хрустальный. - Тихо посмеивается Феликс. - Ты мне еще Гватемалу должен, не забыл? - Как же такое забудешь. Хёнджин любую часть мира подарит. - Во мне теперь новые лёгкие, Хёнджин. Теперь я новый. - Он гладит парня по волосам и вырывает странички из своей жизни. Сегодня начнется новая книга. - Надеюсь легкие не Сынмина.