Рыцарь любви и тонущие снежинки

Ломается небо, заходится снегом, Словами, что сказаны были «до». Бывает, когда дорожишь человеком, В замёрзшей душе прорастает тепло.

Трескучий мороз съедает обсохшую кожу. Белые снежинки, как молочная речка, сыплются с неба. На людских лицах светится слабая улыбка. Как же мало надо, чтобы человек улыбнулся. Феликсу такого не дано. Его хмурое лицо сильнее кроется в воротнике пальто, сухие губы трескаются сильнее, а кожу щипает холод. В голове мысли о горячем какао, мягких перинах, объятиях Сынмина. Сынмин, наверное, дуется и плачет, потому что Феликс не дома. Феликс предатель, такое невозможно простить снова. Хёнджин медленно шагает рядом и выдыхает пар, кажется, о чем-то задумался. Ли хочет скорее убежать от парня, но тот его хватает за рукав и берет под руку, устанавливая свой темп. Манипулятор. Сейчас он мило улыбнется, а потом оттолкнет Феликса, который посмеет залюбоваться ямочками на красных щечках Хвана. Конечно, Хёнджин отталкивает, когда рядом проходит незнакомцы. Отталкивает так, что Феликс задницей проезжается по засыпанному снегом асфальту и больно бьется хребтом об перила моста. Хван тупо смотрит на проходящих незнакомцев, а потом открывает рот в удивление и подходит к своему спутнику. - Не подходи. - Сухо произносит Феликс. Его голова трещит по швам, а хребет развалился по кусочкам. Уже привычно быть отвергнутым Хёнджином, но все еще больно. Ноет так, что легкие сокращаются до атомов и воздух становится ядом. Яд, который он жадно глотает. Хёнджин совсем не слышит Феликса и делает шаг вперед. - Прошу, уйди. - Феликс хочет прямо сейчас превратиться в лед, чтобы больше никто не посмел подойти к нему и даже посмотреть. Хёнджин виновато прикусывает губу и уходит. Феликс подбирает под себя ноги и облокачивается на перила. По коже бегают неприятные мурашки, то ли от холода, то ли от страха. Феликс боится, что прямо сейчас умрет на мосту, и любому прохожему будет плевать на него. Только Сынмин будет ждать его под окошком с кружкой чая и тёплыми вязанными носками. Феликс продрог до костей, но вставать даже не смеет. Сейчас он откроет глаза, а перед ним стоит Хёнджин и ухмыляется. Нет. Лучше умереть, чем еще раз увидеть его. Он больше трех часов провел на морозе, только, почему-то с Хваном было не ощутимо, а без него ветер нещадно бьет по щекам, называя его жалким трусом, и он не смеет отрицать. Пушистый слой снега одеялом укрыл юное тело, оберегая от холода и злых насмешек. Феликс не может даже всхлипнуть. Он неподвижно лежит на своих коленях и считает сколько дохлых сверчков было у него в банке. На колени приземляется что-то еще, что-то холодное и тяжелое. - Ангел мой, можешь избить меня. - Хёнджин поднимает своими холодными руками бледное лицо Феликса и немо ужасается. Кажется, Феликс и правда умер. - Оставим это на завтра. - Хёнджин подбирает его колени и забирает тело на руки, прижимая к себе. - Скажи, ты так сильно хочешь умереть? Феликс, ты ужасен, невыносим. Почему ты сдался так быстро? - Потому что это было не так больно. - Хёнджин обреченно закидывает голову к небу и ускоряет шаг. - Выброси меня. Оттолкни еще раз. Неужели я так похож на игрушку, что ты так легко выбрасываешь меня. Я так жалок? - Хёнджин глотает давящий ком и молчит, боится смотреть в глаза, потому что там обязательно увидит себя. Это пытка, он не может смотреть на себя. В какой момент ему стало тошно от самого себя, он не знает. Хёнджин любил себя, любил свои ровные черты лица и думал, что он человек прекрасный. Вот только любовь к телу - это не истинная любовь. Он искусствовед, а значит и сам искусство. Оказалось, что его прогнившее сердце не может быть искусством. Оно может быть только выброшено в помойку. Придется создать новое. Нарисовать. - Ты монстр, Хёнджин, надеюсь, никто, кроме меня тебя не полюбит. - Никого и не надо. Мне достаточно, что в твоем ангельском сердце есть я. - Хёнджин шмыгает носом и свободной рукой открывает дверь небольшой студии. - Я сказал Сынмину, что ты в больнице, не волнуйся о нем, он держится, не то что ты. - Хван стягивает с Феликса пальто, приносит чай, руками греет чужие и мечтает, чтобы Феликс напротив него не испарился, не кончился. В его студии Ликс видит очерки Хёнджина. Здесь всего лишь одна кровать и куча разброшенных листов, пузырьки с тушью, одинокие мольберты, порванные холсты. В его студии такая же катавасия, как и у него в голове. Мысли Хёнджина беспорядочны, как стая сверчков в лондонском парке. Каждая кисточка и ворсинка, каждая капелька краски - это жизнь Хёнджина, это антиутопия. Он не ласковый, не чуткий, в нем нет нравственных качеств, и Феликс гадает, почему он - когда-то нежный и любвеобильный мальчик, готовый отдать всю свою любовь - полюбил чудовище, питающееся страданиями и болью. Хёнджин кусается и царапает, но никогда не целует. Хёнджин не способен на это. Он сходит с ума по ночам. Рвет рисунки, написанные когда-то в страсти, выбрасывает рукописи, сжигает их вместе с новенькими чернилами. Вместе с Феликсом уехало его вдохновение. Хёнджин душил себя и получал удовольствие, потому что страдания приводят человека к совершенству. Он должен быть идеален, раз Феликса нет, он должен. Он не любит его. Никогда не любил и никогда не будет. В сожженных листах он насчитал более ста портретов, еще около тридцати пылятся в тумбочке, Хёнджин боится их достать, боится, что задушит себя снова. Он становится одержимым, гонится как хищник за жертвой, но все время что-то упускает. Хёнджин упускает чувства, свои и чужие, упускает их значимость и существование. Он владеет не чувствами, а кистью и пером, это его стихия. Только с ней он медленно тухнет, увядает и ломается под ветром. Его беспощадно кусает совесть. Он срывает тонкую кожицу с губ, царапает худые руки, молится, чтобы душу его не съели черви. В одиночестве, проведённом 4 года, он лишь ждал мая, чтобы зацвести, но мороз безжалостно бил его соцветия. С Феликсом ужасно, но без него невыносимо. Он пускает яд, умерщвляет даже то, что с рождения было мертвым. Подлец так неожиданно вернулся, разбил склеенное смолой сердце, но он не виноват, он разбит и сам. - На твоем лице так много снежинок. - Он проводит пальцем по точкам на лице, соединяя в линии судьбы. - Совсем не таят, наверное, потому что ты слишком холодный. - Хёнджин слабо сжимает предплечье парня и садится на корточки. Он всматривается в бледные руки сопящего парня и грызет себя. - Даже шрамы не делают тебя уродливым и грешным.- Он наклоняется ниже и губами ведет по тонкому запястью, запоминая каждый шрам на пухлых губах, чтобы снова нарисовать его руки на холсте своей кровью. - Я бы расцеловал тебя всего, если бы это помогло исцелить. - Хёнджин кладет голову на чужую руку и закрывает глаза, чтобы смыть весь ужас перед глазами, но картина уже застыла на сетчатке. Он наощупь находит перо и баночку с тушью. Смачивает кончик и ведет по рукам. - Ты нарисовал звезды вокруг моих шрамов, но теперь я истекаю кровью. - Феликс грустно усмехается, рассматривая руку с разноцветными звездочками. - Разрисуй тогда мою душу. Я холст, ожидающий твоих красок. Хёнджин криво улыбается и закрывает лицо ладонями. Жалкий и слабый. Он всхлипывает и убирает ладони. Слезы жгут щеки, а легче не становится. Он не любит Феликса, никогда не любил, но смотреть на его уставшее лицо и тысячи порезов больно. Разрезать бы себе шею, чтобы не видеть как режет себя Феликс. Хёнджин снова душит себя, душит горячими слезами, что стирают тонкие, горячие пальцы. Он роняет голову на худые колени и задыхается сильнее. Неужели он умрет? Может, даже завтра. Хван проснется с утра, а Феликса сегодня нет, он остался еще во вчерашнем дне. Сегодня есть, а Феликса нет. Он не любит Феликса Никогда не любил. Феликс гладит мягко, но болезненно. До покалываний в голове. От него веет прохладой, зимним холодком и противными сигаретами. Хван обнимает тощие коленки и кусает щеки. За старым окном белые хлопья кроют землю, остужая мертвые кости. Дети уже лепят снежную бабу. Феликс думает, что, если его слепят из снега он будет выглядеть гораздо живее. Хотя, кажется, что сейчас его лицо не так мертвецки ужасно. Немного непривычно гладить шелковые волосы бывшего друга и впитывать в свое бренное тело его слезы. Они дороже алмазов. Феликс похоронит их с собой, оставит как тайну. Тайну о их бывалой дружбе и сильной любви. - Даже у тебя еще остались чувства, а я совсем обречен. - Феликс склоняется на дергающимся в конвульсиях телом и впивается пальцами в волосы, немного оттягивает и прислоняется лбом к чужому. - Какие же чувства преследуют тебя, Хван? Неужели тебе стало стыдно? - Мне стало горько. Я ведь взаправду схожу с ума. Прямо как Ван Гог. - Он стер влагу с горячих щек и снова лег на худые колени, прижимаясь к влажным, от его слез, брюкам Феликса. - Я рад, что мы вместе сегодня встретили первый снег. Получается, будем вместе всегда. - Ты бы так не радовался. Моя судьба трагична, я умру. Не стремись к этому. Твоя жизнь творчество, даже если ты многое потерял и загубил. Ты можешь все исправить, можешь стать великим художником. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы ты научился любить. А знаешь почему? Чтобы в твоих картинах были не только черные душегубы, а Фрейя в цвете. Знаешь, - Феликс взял ладонь Хёнджина в руку и замер, - Когда в твою тёмную душу придет что-то светлое, нарисуй Мадонну. - Феликс прогрыз щеку, снова и снова глотая собственную кровь. Она не так горька, как вкус от желчи. - А теперь, Хёнджин, позволь мне проститься с тобой. Теперь отпустить навсегда. Я благодарен всевышним, что когда-то повстречал тебя. Завтра помолюсь за твою душу. - Феликс вытащил из кармана смятую тетрадку и вложил в руку Хёнджина. - Это твоя пьеса. Я немного ее переименовал. Теперь это реквием, надеюсь ты не против. На досуге послушай. - Феликс встал с кровати, собирая конечности в кучу. Кровь фонтаном била по голове. Еще немного. Совсем немного. Надо только потерпеть. - А я так и не дорисовал тебе татуировку. - На гробе дорисуют. Феликс снова опустился. Феликс снова жалок и мерзок. Под коркой горят воспоминания. Жаль, что они не умерли. Феликс будет мертв, а воспоминания о нем останутся на белых холстах, на запылившейся пинхоле и сожженных стихах. Жаль, что воспоминания не сжигаются. Жаль, что их нельзя облить керосином и закинуть в камин, наблюдая, как трескается тонкая призма его переживаний. За деревянным гробом будут лежать только его кости, больше никого. Все 4 миллиарда людей продолжут жить так же, только без Феликса, о нем не вспомнят, не придут на могилку и не будут протирать покрывшееся пылью надгробье. Феликс сгниет под корнями сорняков, пропитается влагой и больше никогда не обнимет Сынмина. А Сынмин больше никогда не вспомнит о брате. Прольет жалкую слезу, улыбнется последний раз и уедет в Европу. Хёнджин, наверняка, даже и не узнает о его смерти, заведет девушку, чья красота будет светить ему по утрам, и станет великим художником, прямо как Ван Гог, только намного лучше.

***

Он сливается с белилами стены и кусает окровавленные колени. Кровь его безжалостно хлещет по ногам, льётся на деревянный пол, но совсем не больно. Хван сходит с ума, это точно. Просто так уйти он не даст. Либо тянет на дно за собой, либо вытаскивает из пучины обоих. Смерть казалась так далека, пока не добралась до самого горячего сердца. Теперь смерть ходит в одну ногу, норовит укусить за бок и ухватить часть. Она жестока, жесточе, чем жизнь. Хёнджин льет акрил на руки, размазывает по полу, разбивает стекла, чтобы украсить ими фарфоровые щеки. Не должен он увидеть его звезды только на надгробье. Он отдаст легкое, чтобы снова воочию посмотреть как Феликс снова улыбается ему. Хёнджин жалеет, что сжег все, что давало ему воздух. Он пожалел, что когда-то задул фитиль в Феликсе и теперь своими холодными руками пытается что-то зажечь. Наивно. Глупо до безобразия. Он безобразен. Так мерзко он не ощущал себя даже в утробе. Он бы распорол свое чрево, вытащил желудок, лишь бы снова не тошнило. Лучше пробить себе черепушку и утонуть в липкой крови. Безболезненно. Он этого не заслужил. Не заслужил жить, пока Феликс гибнет. Чего же заслужил Хёнджин за свои никчемные года? В лице каждой дамы он не видел красоты, но так отчаянно искал хоть каплю. Хотел полюбить. Хотел утонуть в женщине, чтобы она была его смыслом, чтобы только она любила его, а он писал ей стихи и кусал за худые плечи, пока она прожигала его своими кристально голубыми глазами. Все не то. За 4 года он написал 150 портретов Феликса, но ни одного женского. Феликс нагой. Феликс в гортензиях. Феликс под водой. Феликс на его черных простынях. Феликс акрилом. Феликс на лондонском мосту. Один Феликс. Бесконечный. Нереальный. Если бы существовал феминный Феликс, то Хван бы возненавидел эту версию. Никто не сможет заменить его, не сможет стать копией. Никакие белоснежные волосы и веснушки больше не станут похожими. Хёнджин же не любит Феликса, так почему его острые скулы рассекают его пополам? Хван не хочет вернуть дружбу с Феликсом, хочет вычеркнуть из памяти, чтобы построить что-то новое. Твоя жизнь творчество, даже если ты многое потерял и загубил. Ты можешь все исправить. Он может все исправить, но не может нарисовать живого Феликса. В его власти лишь его черствый мир, который он обольет светом, чтобы Феликс не заблудился. Он проложит новую дорогу, сорвет серп с неба, разрежет им глотку всем людям, достанет то лёгкое, что пожелает его ангел. Хёнджин сворует караты, чтобы они зеркалились на дне карих глаз. Хёнджин никогда не простит себя за все. Не простит, что на худой ключице Феликса так и останется жалкое "Бог, ты иногда такой ..." Он кусает губы и выбрасывает холст в камин. Плевать на деньги, которых осталось на аренду. Он останется жить на мосту, но даст надежду на жизнь. Хёнджин несется по снежным дорогам, треся мелочью в кармане, чтобы купить новый холст. Он не подведет Феликса. Больше никогда. Не отпустит его, не ранит. Покажет то, что хранилось в нем, что не могло воскреснуть долгое время. "Дай мне время, Ликси. Дай мне время и я расцвету, обещаю." За окном больше нет радости. Снег слегка подтаял, теперь на тротуарах красуются не молочные сугробы, а грязная куча отчаянья. Дороги влажные и люди грустные. Небо затянуто серой дымкой, оно готово обрушиться тяжелым бременем на одиноких людей, утопить собой город, но оно остается на могучих плечах Атланта. Оно смотрит свысока, жалеет, что породило гнусных тварей. Небо заберет жизнь, но не заберет печаль. Оно такое же гнусное и мерзкое. Каждая улочка, машина, цветок и дерево сливаются в бесцветную массу. Художник же не может быть художником без красок? Хёнджин рисует не красками, Хёнджин рисует глазами и кончиками пальцев. Он обжигает холст, оставляя дымок его загоревшихся на миг чувств. Хёнджин пересчитывает родинки на худой скуле портера и думает, что его могут посадить за кощунство, а может за плагиат. К чёрту. Пускай хоть на эшафот ведут, он не трус. Не должен быть трусом, пока Феликс еще жив. - Сынмин, ты мне веришь? - Хёнджин откинул голову, выдыхая клубы пара. На улице холодно, но он должен был позвонить ему. Он должен попросить прощения и у Сынмина. Он ранил его не меньше. Отпил и его жизни. - Верю, Хёнджин. Ты странный, сумасшедший. Я бы назвал тебя эксцентричным. Ты не внушаешь доверия, но мне остается только довериться. Феликс умирает. - Сынмин устало вздыхает в трубку и, кажется, что-то ломается. Сынмин трещит по швам, но тщательно сшивает себя обратно. - Ты его сломал, ты его и собирай обратно. Ты должен сделать его смерть счастливой. Понимаешь? Хотя бы умереть он должен не с пустыми глазами. Я хочу видеть его слезы. Хотя бы слезы, Хёнджин. Я не в силах это сделать, меня он любит по-другому. - Сынмин вздыхает. Конечно, он знал. Где-то на глубине бездушных глаз рвалась тоненькая надежда, что Хван полюбит его. - Кажется, я не люблю его, но без него мне хочется сгореть, а рядом с ним заморозиться. Я хочу сделать его счастливым, но мое хотение не вяжется с его нежеланием видеть меня. Я убил в нем Феликса, раньше, чем он умер сам. - Хёнджин, ты ослеп. Ты совсем ослеп и заблудился в собственных дорожках. Феликс простит тебя, даже если ты вырвешь его сердце и подаришь другому человеку. Он простит тебе, если ты истребишь всё человечество, простит твою ненависть, все плевки в душу. Не смей этим пользоваться, потому что я наплюю тебе в душу так, что этим можно будет заполнить океан. - Я не хотел им пользоваться. Не хочу. - Хёнджин потер замерзшие руки и стряхнул с пальто кучку напавшего снега. - Спасибо, спасибо Мин. Хёнджин не философ, но постоянно думает. Загружает себя мыслями и тяжелыми думами. Порой садиться у камина, включает старенький телевизор и под новости и горячий какао думает о том, сколько он прожил. Вечность и 8272 дня. Хёнджин прожил войну, но победивших в ней не осталось, остались лишь вечная пустота. "Никто никогда ничего не выигрывает. В войне вообще не выигрывают. Все только и делают,что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира. Я помню лишь вечные проигрыши, поражения и горечь, а хорошо было только одно - когда все кончилось. Вот конец - это, можно сказать, выигрыш." Получается, еще не конец. Хёнджин не чувствует, что ему хорошо. Значит война еще не кончилась, значит есть шанс. Всегда есть шанс, чертов Хван. Просто ты никогда им не пользуешься, всегда отступаешь. Пора кончать с этим. Хёнджин встает с прохладного пола. Тянется за холстом и... начинает жить по новой.

***

- Феликс, впусти меня, сейчас же. Я тебе брат или кто? Мне не хватает тебя. - Сынмин стучит по двери и уже готовится выбить ее. - Я все равно зайду, я знаю, что ты там не спишь. Вчера Феликс поел. Сынмин скривил гримасу, когда увидел, что Ликс съел всю порцию запеченной индейки с редькой. Мин улыбался весь вечер и обнимал брата до конвульсий. Неужели Хёнджин уже начал действовать? В комнате Феликса даже сигаретами не пахнет. Может... может все еще есть шанс. Сынмин до последнего вдоха будет верить, что все еще можно исправить. Положить Феликса в больницу и вылечить его израненную душу и органы. У них есть деньги, много денег, но какой толк? Какой толк от нарисованных долларов, если в жизнь они Феликса не приведут? Феликс дороже любых денег, такого Феликса больше не купишь, не нарисуешь и не слепишь. Хван это понял, когда обвесил всю студию его портретами. Сынмин это понял, когда увидел как Феликс захлебывается в крови и терзает собственную плоть. - Наконец-то. - Сынмин кидается в объятия брата и улыбается ему в светлую макушку. - Соскучился по тебе, Феликс. Я тебе носки связал. - Сынмин торжественно протянул Феликсу самодельную коробочку с наклейками из "Евангелиона", сердечками из старой акварели и бантиком из бечёвки. Феликс слабо улыбнулся и холодными руками раскрыл коробочку. В нос ударил запах мандаринов и корицы. Феликс снова улыбнулся, трогая шерстяные носки с зайцами. - Наденешь их? - Конечно. Спасибо, дорогой. - Феликс сам обнимает Сынмина, прижимая к себе. Он чувствует, что сейчас должен что-то сказать. Сейчас нельзя отмалчиваться. Сынмин заслуживает слов. Заслуживает самых искренних и добрых слов. - Я люблю тебя, Минни. Раньше не смог тебе это сказать. Я очерствел, но любить тебя не перестал. Не перестану даже под крышкой гроба. Больше всего хочу, чтобы ты почувствовал, что ты не безразличен. Ты лучик, ты никогда не будешь безразличен. Береги отца, Сынмин. Береги себя и воспоминания о маме. Если забудешь меня, то я не обижусь, но мама не заслуживает, чтобы ее забывали. - Сынмин скукоживается и снова плачет. - Поплачь, поплачь мой милый. Сегодня можно плакать. Сегодня ты можешь быть рядом. - Он гладит брата по открытым позвонкам и впитывает в себя его слезы. Иронично, он стал губкой. Он питает в себя чужое горе и уносит с собой, не отжимает, а проносит через себя и не показывает никому. Хранит, как самое сокровенное. - Ты прощаешься? - Прощаюсь, Сынмин. - Он отодвигается от тепла и гладит по каштановым волосам. Сынмин красивый, самый красивый мальчик, его невинность льется реками по щекам, он нежен и ласков, порхает в невесомости, развевая туман. Он - солнце, а Феликс - море. Тёмное и холодное, бесконечное и глубокое. В нем таятся все переживания. Оно будет всегда, вечно. Какие бы катастрофы не произошли, море останется в русле. Даже мертвое море. - Не ищи только, сам найдусь. Феликс снова липнет к брату, надеется, что не прирастет к нему. Сынмин больше не плачет. Он с улыбкой смотрит на Феликса и думает, что брат еще будет счастлив. Может быть даже сегодня будет, а может когда снова будет задыхаться кровью. Феликс меняет пальто на пуховик и скрипит дверью. На улице снова снег, влажный и холодный, но не такой, как его пальцы. Он смотрит на них с горечью, вспоминая, как поглаживал ими корни чужих волос, стирал горячие слезы и каждый раз искрился от прикосновений. Хочется снова. Снова положить руки на его щёки, провести пальцами по острым скулам, ровному склону носа, вишневым губам с содранной кожицей. Хочется обнять Хёнджина, испачкаться в его краску, кисточкой вывести на нем свое имя, клеймить поцелуями и зубами впиться в ладонь, разрывая линии судьбы, рисуя языком новые. Если бы только Хван Хёнджин тогда попросил остаться, попросил стереть все его слезы и не уходить больше, Феликс бы непременно остался. Он ходит по заснеженному тротуару, считает воробьев на проводах и впервые радуется детям. Малыши играют в статую, поскальзываются на снегу и падают цепочкой друг за другом. Превратиться бы в статую, только не как в игре, не на несколько секунд. Феликс смотрит на громадное здание церкви, обходит ее, решает последний раз зайти в логово спасителя, который не спас его, но в церкви становится тошно. То ли от того, что люди смотрят на него слишком жалко, то ли от того, что Бог его на него смотрит слишком жалко. Массивные ботинки тонут в грязи, но не разваливаются. Феликс перепрыгивает снежную лужу и пялится на кирпичную стену. Он склоняет голову в бок, и дыхание его замирает. Среди картин Пикассо и Ван Гога красуется Мадонна Литта, только не такая как у Да Винчи. Глаза ее подняты к небу, по щекам катятся стеклышки, а в руках у нее не младенец, а ангел. Феликс облизывает засохшие губы. По его щекам стекают такие же стеклышки, режут его. Он плачет. Срывается с места, стирает рукой замерзающие на морозе слезы и бежит, пока пелена в глазах не ослепила его. Он откашливает свои легкие и снова бежит. Плачет. Плачет, потому что не перестал чувствовать. Плачет, потому что больше не больно. Отпустил. Он слабо улыбается сквозь слезы, останавливается, чтобы отдышаться и стучит в дверь. Сердце бьется остервенело. Впервые так сильно, будто вот вот остановится и дает последние толчки. - Феликс? - Хёнджин морщится от холода и обвивает себя руками. Он выглядит сонным, узенькие щелки глаз совсем зажмурились. Он выглядит милым. Как же Феликс раньше не видел в нем это. Хёнджин до дрожи в ногах прекрасен и мил. - Ты плачешь? - Идиотский вопрос. Феликс задыхается слезами, нижняя губа дрожит, он хватает ртом воздух, но не может им насытиться, ему его мало. Ему нужен только Хёнджин, и он сейчас рядом. Затаскивает его в свою студию, где не меньше холодно. - Что же расстроило моего ангела? - Хёнджин садится на корточки перед Феликсом и снимает обувь, поглаживая оледеневшие ступни. - Ты кого-то полюбил? - Он кусает щёку и закрывает глаза. Конечно Хёнджин полюбил, вот только не его. - А ты оглянись, может увидишь. - Хван хмыкает и усаживается на диван. Феликс размыкает слипшиеся веки и тихо ахает. Стены увешены рисунками. Сотня рисунков с его лицом. Он подходит к одному и касается пальцами, чувствуя кожей каждый мазок. Его лицо на рисунках мягкое, безмятежное, спокойное, как морская гладь. Хёнджин подходит сзади и укладывает голову на чужую макушку. - Ты больше не частичка моего мира, Феликс. - Он окольцовывает худую талию крепкими руками. - Ты мой мир. Потонувший под холодным морем, разрушенный, совсем брошенный и сломанный, но все еще мой.Ты тот мир, чахнувший перед людьми. Увы, я не спас тебя, я был добровольцем, чтобы разрушить тебя. Я не твой рыцарь, Феликс, но все еще твой верный слуга. - Я уже умер? Скажи, что да. - Мы умерли вместе, вместе и воскресли. - Хёнджин слабо касается губами светлой макушки и жмется ближе. Феликс все еще смотрит на себя. Со стороны он красив, но в жизни уродлив и ужасен. - Останься со мной. Не исчезай больше. Феликс остался. Протянул руку в ответ Хёнджину и наконец обнял. Вжался в кости, почувствовал, что живой. Хёнджин мягко гладил его по спине, выводил узоры, иногда пугался, как сильно выпирают его кости. Они словно струны, на которых Хван сыграет самую лучшую мелодию. Они для ювелиров, для тех, кто не порвет их своим касанием. Феликс одна хрупкая ваза, дорогая и эксклюзивная. Он был сотворен для Хёнджина, его лепили длинные пальцы, воскрешали слезами и легендами из уст падших. Феликс не человеческое создание. Хёнджин целует его жадно, но осторожно, будто Феликс может кончиться. Он зализывает раны, в надежде, что хотя бы часть затянется в шрамы, но лишь распарывает старые, заставляя кровоточить, ныть, моля о помощи. Его тонкие пальцы соединяют родинки на спине в созвездия, перебирают белоснежные волосы на загривке. Он создает чистое полотно, на котором сейчас воссоздает их новые воспоминания, запечатляет, чтобы не похоронить под землю. Хёнджин носом ведет от шеи до ключицы, вынюхивает запах манго, потом целует в кость, чтобы на языке остался сладковатый вкус. Феликс в двух шагах от пропасти. Он давно зашел в море, еще немного и он утонет, но мучительно приятно. Если его легкие прямо сейчас откажут, то он совсем не разочаруется, потому что задохнуться в Хёнджине - одна из самых нереальных и приятных смертей. - Я часто мечтал полюбить. - А я часто мечтал разлюбить. - Я рад, что твоей мечте суждено не сбыться. Еще больше рад, что моя все-таки сбылась - Хёнджин улыбается и прислоняется лбом к чужому. Тысячи писателей не смогут описать какие у Феликса ангельски-чудесные глазки. В них крошатся кофейные зерна, бушует море, обмывая песочные берега. В его глазах бьются хрусталики и клин бьется о клин. А главное, что в глазах Феликса есть Хёнджин. - Ангел, забери душу мою, только не уходи. - Хёнджин падает на колени и утыкается лбом в плоский живот. - Ты же, чёрт возьми, богатый. Почему какое-то жалкое легкое проблема в таком большом Лондоне? - Потому, что, Джинни, жизнь заслуживает не каждый. Феликс спускается рядом и вплетает пятерню в каштановые волосы, точит зубы об хрупкую шею, сминает и без того помятую рубашку, боится, что если разомкнет руку, то в ней останется лишь собственный прах. Хёнджин замечает тонкий шрам на плече. Он хочет запечатлеть очами каждый. Подхватывает пуговицу на рубашке пальцами, стараясь не дрожать. Феликс, склонив голову в бок, смотрит за дрожащими ресницами и быстро бегающими зрачками. Хван боится. Боится, что увидит слишком много, увидит то, что не должен был, что было скрыто от осуждающих взглядов. Он стягивает рубашку с выпирающих костей и не моргая смотрит на чужое тело. Феликс до безобразия красив, слишком недостоин этих мук, а Хван слишком недостоин его. - Не вини в этом никого. Это лишь обстоятельства. - Драгоценный мой, ты все это терпел? Для чего? - Хёнджин, почитай мне стихи. - Феликс посмотрел на него с нежностью и улыбнулся. Он сам двинулся вперед и распластался на чужой груди. Хёнджин перебрал в голове все стихи, что ему были известны, но даже не знал какой именно может подойти Феликсу. Для него нет стихов, для Феликса есть лишь картины. - Играют пальцы в волосах, Ласкают нежностью изгибы…Гори же, страсть, во всех тонах!Оставь лишь пепел нам от крыльев! Мы под покровом ярких звёзд, Всем сердцем чувствуя мгновенье, Уйдём на дно бескрайних вод, В морях любви найдя спасенье. Хёнджин снова поцеловал. Не мог не тянуться к Феликсу, который блаженно прикрыл глаза, растворившись в бархатном голосе Хвана. Так больно его еще никогда не целовали. Вероятно он мазохист, потому что ему нравится, как до боли кусают его губы, как Хёнджин сжимает его оголённые бока, волосами щекочет раскрасневшиеся щеки и шепчет что-то ласковое на маленькое ушко, а потом кусает его и облизывает мочку. Все места, которых касался Хёнджин, остались клеймом гореть на карамельной коже. - Джинни, я простил тебе все, как только увидел твои рисунки на стене. - Феликс сильнее укутался в клетчатый плед и прижался к груди Хёнджина. Они смотрели в огромное окно, где снегопад валил на вереница домов. - Но неужели ты так сильно ненавидел меня? Если ты ненавидишь меня до сих пор? - Я ненавидел не тебя, ангел. Я ненавидел то, что могу быть любимым, пока не могу полюбить сам. Я монстр, Феликс. - Монстры хотя бы имеют душу, а люди - нет. В камине трещали сухие дрова, пятая кружка чая валялась на деревянном полу, книги перечитаны, слезы выплаканы. Под слабым светом огня Хёнджин поборол сонливость и снова вспомнил стих. Ангел скрепил веки, протяжно зевнул, пихая в рот ириски. На утро можно будет покататься на коньках или поваляться весь день под пледом, снова перечитывая Андерсона, можно научиться вязать, чтобы оставить Хвану свитер. Его кости тоже лезут из всех конечностей, он, наверняка, мерзнет. Феликсу комфортно думать о завтрашнем дне, когда знаешь, что "завтра" это не просто плод фантазий или что-то далекое, что может остаться в сегодняшнем дне. Завтра он может проснуться, поцеловать Хвана в лоб, заварить чай, а потом вместе поплестись на работу к Хёнджину, чтобы потом на его сильной спине прокатиться до его студии и снова уснуть в бесконечных объятиях парня. Только долго ли это будет длиться? Каждую секунду больные легкие бьют по рёбрам, напоминая, что они живы, но скоро зачахнут. Зачахнет и Феликс, но теперь не с болью и отчаяньем. Феликс готов принять смерть, готов посмотреть в ее усталые глаза и протянуть руку, улыбаясь в ответ. Теперь не страшно. Теперь не больно.

***

Руки Хёнджина словно виноградные ветви окутывали опьяняющее тело, а пальцы - лозы, спадающие на грудь. Он рисовал новый шедевр на тонких бедрах, ляпал в краску белые простыни, задевал веснушки, щекотал бока. Феликс смеется, как плачут струны арфы, не тоскливо, но завораживающе. Он подпевал старым мелодиям, уворачивался от жарких поцелуев, смущался, когда Хёнджин умудрялся целовать в щиколотки. - Расскажи что-нибудь, пока я не закончил. - Хёнджин почесал ровный нос и вытер ладони, чтобы нанести новую краску. - Я почти голый перед тобой лежу, а ты заставляешь меня говорить. Кажется, стыд это не для тебя - Он тихо посмеялся, но вытаращил глаза, когда Хёнджин ноготками прошелся по родинкам на груди. - Не делай так. - Хёнджин ухмыльнулся, но терзать парня не стал. Мука его должна быть сладкой. Хван, конечно, хотел бы завладеть ангелом прямо на этой белой простыне под кучей краски, но лицезреть расцветающие гардении было сейчас важнее. Нежные лепестки белого цветка раскидались по груди и виднеющимся рёбрам, а стебли с тонкими листьями красовались на бёдрах. Он искал модель 4 года по всей стране. Но та была так близка, что Хван в упор ее не замечал. Такой открытый, чистый и невинный Феликс мог бы быть не только личной моделью Хёнджина, он бы мог висеть на иконах в церквях, мог бы быть распят на кресте. Его кровь бы исцеляла порванную душу, в слезах бы утопилось человечество, а рукой бы он своей создал новый мир, пальцами прошелся бы по струнам и мелодией сирены преклонил бы всех людей на колени. Как только Феликс посмотрел ему в глаза, Хёнджин пал на колени, навечно оставаясь верным слугой. Губы его стали спасением в ураган. Веснушки на алых щеках его совсем не снежинки, а космические взрывы. Его лицо усыпано планетами, со спутниками и без. Лицо ангела, как целый космос, а Хёнджин - вселенная, что хранит в себе неприкосновенный, хрупкий мир Феликса. Он защитит его от метеоритов, ненужных гостей, взрывов. Он защитит его от себя. - Готово. - Хёнджин обтер руки и посмотрел на Феликса. - Не двигайся. - Он залез в шкаф, вытащил кучу бумаг, пыли и коробок. Победно взвизгнул, доставая полароид. - Если на холсте я не могу это запечатлеть, то запечатлю на фотографиях. Какой же ты восхитительный, Ликс. Ты случайно не с Марса прибыл? - Хёнджин достал цветные фотокарточки и отложил на стол. Феликс неподвижно лежал, рассматривая засыхающий акрил на теле. - Я подумал, что если я отдам тебе лёгкое? - Не дури. - Феликс нахмурился. - Обсуждали уже. Я не стану счастливым когда мы оба будем неполноценны. Хван, ты должен кое-что понять. Когда мое тело закопают под землю, то это не будет значить, что я умер. У тебя есть мои портреты, значит я жив. Прошу, Хёнджин, не забывай, что любовь - это не значит боль. Моя любовь была всегда светлой к тебе, терзало меня совсем другое. Если ты захочешь найти замену, то найди лучше себя, помни, что в других душах меня нет. Я останусь лишь в тебе, а еще в Сынмине. Будьте вместе, может, тогда соберете меня по частям снова. Мы сами в праве вершить свою судьбу. Я виноват, что не закопал своё сердце еще раньше, но я не жалею. И ты не должен жалеть. Прими мою смерть, как рождение нового человека. Сделай из себя белый лист и нарисуй в нем не мой портрет. - Как странно, не уверен, что я не разучусь рисовать. Эта любовь странная. Наша с тобой любовь ощущается по-другому. Может быть мы неправильные, а не любовь? - Не нам решать, что правильно, а что нет. - Феликс накинул простынь на нагое тело, стараясь не стирать небесные цветки с тела. - Идем, я покажу тебе кое-что. - Хёнджин взял за руку Феликса, а другой закрыл ему глаза. Пяткам было холодно на холодном дереве. Хёнджин открыл глаза перед Феликсом. - Давно начал работать над этим, сам не понимал какой смысл в это вложить. Ты помог мне обрести его. Эту картину не увидит никто, это наша тайна. - Феликс с интересом смотрел на смесь красок на белом холсте. Что-то не похожее было на нем, толи поломанные крылья, то-ли цепляющиеся руки, а может окровавленная плоть. - Что это? Я не понимаю. - Это моя стихия, моя душа и наслаждение. - Хёнджин подошел ближе, оставляя поцелуй на затылке парня. - "Ангельское наслаждение." Это соития. Ангел со сломанными крыльями и пробитый его стрелою человек сливаются в единое целое, чтобы в наслаждение отдать последний поцелуй врагу. - Он стягивает покрывало с тела, руками смазывает краску по животу. Феликс опускает голову на чужое плечо и получает горький поцелуй в кусанные губы. Хван осторожно вырисовывает новые узоры, спускает руки ниже, чтобы первый блаженный стон вырвался из окровавленных уст. Хёнджин настойчиво жмется ближе, пока расстояние не кончается. Он заглядывает в чужие глаза - там плещет бездонная нежность и услада. Хёнджин подхватывает его под худые коленки, перетаскивает на кровать, нависает, чтобы снова расцеловать пунцовые щеки, укусить за шею и прошептать очередной стих по памяти. Он не замечает, как его вещи покоятся на холодном полу, вместе с белой простынью. Феликс целует его в лоб и пытается спрятать лицо в тёмных волосах. Хёнджин переплетает их пальцы, собирает новый стон в поцелуй и они утопают в плотских утехах. Как ангел с поломанными крыльями и пробитый его стрелою человек...