Демаркация

      – Что-нибудь хочешь? Кофе? Пиво?       Лишний вопрос, но я все равно его задаю. Зачем? Сам не знаю, пережитки прошлого. Недавно с Саймоном обсуждали твинков и пришли к выводу, что молодежь нынче к сексу относится, как к еде. Захотел поесть – зашел в кафе. Захотел потрахаться – нашел ебаря. Отличие лишь в том, что за еду нужно платить и разговаривать с ней необязательно.       Но я не твинк. Я по их меркам скорее дэдди, поэтому в ожидании, пока он разуется, продолжаю сыпать бессмысленными предложениями:       – Вода? Чай?       – Секс есть в меню? – смеется он, отбросив наконец кроссовки.       Вот и вспоминай общепит всуе. Я затыкаюсь и улыбаюсь в ответ. Почему улыбаюсь? Ну точно не потому, что смешно.       На него приятно смотреть. Сахарная кожа, короткие темные волосы и при этом длинная, наверняка взбитая каким-то укладочным средством челка. Он дергает головой, якобы смахивая ее с лица – такой незатейливый флирт. Мы оба знаем, что истинное назначение этого жеста – показать профиль с более выгодного ракурса. Рукава футболки демонстрируют не чуждые спортзалу плечи, улыбка – ямочки на щеках. Кафе, говорите? Отлично. Я искренне надеюсь, что такие же ямочки найдутся и на пояснице.       Да, на него приятно смотреть, поэтому и улыбаюсь. За последние годы я обзавелся целым сонмом полезных привычек, одна из которых – не сдерживать эмоции во время секса. А у нас с ним секс, причем уже давно. Где-то с полчаса. С той самой минуты, как он подмигнул мне своими ямочками в парке.       – Только он и есть, – честно отвечаю уже ему в губы.       М-м, любишь целоваться? Я не против.       От челки действительно пахнет какой-то парфюмерией, а губы у него мягкие, ухоженные. Но – неожиданно слабые, пожалуй, даже на грани с женственностью. Я не сразу распознаю эту показную слабость, как желание поиграть в поддавки, и целую все настойчивей, а потом и вовсе трахаю языком его горячий рот, сопя и попутно тиская ребра, пока в бедро мне не упирается соли-идный такой бугор.       Еще мы с Саймоном обсуждали… Что могут обсуждать два престарелых, выходящих в тираж педика? Ну конечно, члены. Точнее, их взаимосвязь с внешностью. Саймон тогда двинул основанную на собственном опыте теорию, что самые губастенькие – они же и самые хуястенькие. Бред, конечно. Ему, лысоватому бедолаге-пухляку, знакомиться во сто крат проблематичней, поэтому что-то мне подсказывает, что теория его не имеет под собой эмпирической основы. Зато моя богатая практика говорит как раз об обратной закономерности. Но я спорить не стал – хочется Саймону примерить статус мачо, да ради бога. Я бы с легким сердцем скинул с плеч этот протертый под мышками, пропахший литрами чужой спермы френч – пожалуйста, носите! – если бы он давным-давно не пустил в меня корни.       В этот раз вздыбленная ширинка чужих джинсов открыто насмехается над моей практикой и недвусмысленно намекает на набившие оскомину исключения из правил. Что ж, похоже, сегодня будут оценивать мои ямочки. И от того, что мне на минуту позволили почувствовать себя жеребцом, поддавки не перестают оставаться поддавками – его ладони уже настойчиво мнут мой зад.       Любишь побыть в активной позиции? Что ж, валяй, я не против. Наше кафе предлагает самый широкий спектр всего, что касается ебли, я могу подстроиться практически под любые твои хотелки. Главное, чтобы они у тебя были. На меня же за десять лет вывалилось столько секса, сколько херачит с неба воды во время летнего ливня. Ты только встань под него, распахни руки, прими этот оглушающий шквал удовольствия… И будь готов, что собственные хотелки смоются этим дождем.       Это вовсе не значит, что я разлюбил секс. Просто даже самая острая приправа со временем приедается – рецепторы адаптируются, и вот уже чили не обжигает, а так – согревает слегка. Но иногда – нечасто! – бывает, что ждешь чили, а вместо него неожиданно раскусываешь грубый перец горошек…       От одной только мысли о возможном подтверждении теории Саймона затылок обсыпает мурашками. Правда, ненадолго – меня, взрослого бородатого дядьку, впечатывают лопатками в стену, как подростка.       Я поддаюсь и с удовольствием запрокидываю голову, подставляя шею жадному торопливому рту, а сам запускаю ладони под футболку и ласкаю шикарный, по-змеиному гладкий рельеф спины. На секунду нам приходится прерваться: он поднимает руки, чтобы помочь стянуть через голову эту чертову футболку, и я подталкиваю его в спальню. Моя рубашка летит на пол следом.       Боже, храни старушку Европу! Кто бы сказал двадцать лет назад, что у меня будет столько – столько! – секса? Что достаточно будет просто зацепиться в парке взглядами с понравившимся парнем и через сорок минут можно наслаждаться его языком в своей заднице? Вот она, истинная свобода! Храни ее, боже. И особенно прошу тебя хранить Мюнхенский университет с его парками и лавочками – кузницу, здравницу и житницу европейских кадров, а заодно и большинства моих ебарей.       Я расслабленно постанываю, уткнувшись лбом в собственное предплечье и переминая коленками жесткое икеевское покрывало. Еще одна полезная привычка – всегда застилать кровать, уходя из квартиры. Здесь слишком велика вероятность вернуться не одному, а я терпеть не могу пускать на белье чужих.       Удовольствие познакомиться с выпавшим на мою долю увесистым чудом я уже поимел, и теперь внутри все трепещет в сладостном предвкушении. От моего нетерпеливого ерзанья покрывало начинает постепенно сбиваться под колени, туда же уползает флакон со смазкой, и это раздражает, но одновременно и возбуждает. Вот он, пожалуй, единственный минус этой квартиры – чересчур мягкий матрас. Кто ебался в институтской общаге на полуспущенном надувном, тот поймет. И знаю ведь, что потом буду беситься, но прерывать бодро вылизывающего тебе жопу парня, чтобы поправить постель – так себе идея. Подумает еще, что я решил соскочить… Хотя кто в здравом уме захочет соскакивать с такого хуя? Надо будет порадовать Саймона, в этот раз его теория более чем себя оправдала – прикрытая крайней плотью скромная узкая головка, зато ствол... У-ух, держите меня семеро. Поэтому скорее я увязну по яйца в покрывальных кратерах, чем сейчас открою рот.       Рот все же открывается, правда, сам собой, когда, крепко прихватив одной рукой за плечо, а другой за бок, мне засаживают на всю длину.       – Фа… – я захлебываюсь вдохом, – … а-ак!       Он наваливается на спину, челкой щекочет за ухом:       – Нравится?       Я поворачиваю голову, выгибаюсь и тянусь губами к его улыбке:       – Да-а… Давай…       Меня одаривают коротким, каким-то притворно-ласковым поцелуем, а потом…       Потом он дает. Со всем жаром, на какой способны, пожалуй, только двадцати, ну, может, тридцатилетние. Я поначалу стойко держусь в коленно-локтевой, пытаясь прогнуть спину и подстроиться. Ну, мужик же я, в конце концов, или амеба бесхребетная? Рецепторы до предела растянутого сфинктера взрываются кайфом, из-за чего член слегка опадает и теперь болтается неприкаянный из стороны в сторону. Но подрочить мне, конечно же, не светит – руку ловят, заламывают, и я взвываю от восторга.       Ого, вот это напор! Не многим удается меня удивить, но у тебя получилось.       Чужие бедра ударяются о мой зад с равномерностью метронома, и откуда-то из глубины живота начинает снова подниматься возбуждение. Кровать натужно скрипит (скорее всего я раздолбаю ее к чертям до того, как закончится аренда), и слышно, как он там, за спиной, сдувает со лба челку.       Устал, перчик?       Не тут-то было. Колени продолжают предательски разъезжаться в мягком этом, дурацком матрасе, и когда я все-таки позорно теряю равновесие и падаю на живот, меня хватают за лодыжки, переворачивают и без лишних слов продолжают ебать уже на спине, нависнув сверху так, что ноги мои оказываются где-то за ушами.       Под спиной – горой Урулу икеевское покрывало, замиксованное с одеялом и простыней, но мне уже похер. Обвив покрепче руками свои голени, я поскуливаю от чистого, незамутненного кайфа, принимая, пожалуй, лучший за полгода хуй Мюнхенского универа.       Боже, храни твинков.       Бо-о-оже…       Спускаю я, как по расписанию, едва получив доступ к налитому, ноющему уже члену. Выгибаюсь с громким протяжным стоном и, кажется, даже матерюсь на своем родном, чего уже сто лет не случалось.       На коленях (ку-уда по белью, сук) он переползает ближе к изголовью и с упругим чпоком стягивает резинку.       – Можно?       Хочешь сперму у дяди в бороде? Кивнув, приоткрываю рот и щурюсь сквозь ресницы, глядя, как он дрочит надо мной.       Давай, давай, перчик, ну…       Еще немного, еще, потом его какой-то вымученный, совсем не твинковый сдавленный рык, и в лицо мне ударяют теплые капли.       Он падает на спину рядом со мной, и некоторое время мы просто лежим, восстанавливая дыхание и наслаждаясь разливающейся по телу приятной истомой.       А потом меня отпускает.       Или, наоборот, накрывает – зависит от того, с какой стороны этой невидимой демаркационной линии, отделяющей секс от всего остального, оценивать.       Кожу стягивает от спермы, и я прикрываю глаза. Не хочу его видеть, потому что знаю – с этой самой минуты вместе со спермой начинает скукоживаться и засыхать его привлекательность. Это был прекрасный секс, неожиданный, эмоционально заряженный, удовлетворение от которого будет остывать даже чуть дольше, чем моя растраханная задница. Но идеальным финальным аккордом сейчас стало бы моментальное, как по мановению волшебной палочки, исчезновение вот этого человека, лежащего рядом и обтирающего потную шею о мою подушку.       – Классная квартира. Твоя?       – Съемная.       Разговоры за жизнь – последнее, что мне сейчас нужно, поэтому встаю, подбираю с пола трусы и ухожу в ванную. Расчет оправдывается – пока я умываюсь и полощу рот, слышно, как он, скрипнув пружинами, собирается. Хороший мальчик. Мало того, что симпатичный, так еще и сообразительный. На фоне этой его безупречности становится почти неловко за собственную черствость.       – Как тебя зовут? – спрашиваю, выходя из ванной и вытирая шею и лицо полотенцем.       Он к этому моменту уже вовсю прыгает, громыхая пряжкой и сосредоточенно натягивая джинсы.       – Ильяс.       И имя приятное. Мягкое, как перышком по коже. Только у меня от этого прикосновения натуральный ожог.       – Отец турок, – смущенно поясняет он, видимо, заметив мое мимолетное смятение. – А тебя?       – Милош.       Вру, конечно же. Не уверен насчет полезности, эта привычка, скорее, из категории личных загонов – не называть свое имя случайным партнерам.       – На кого учишься?       Услышав вопрос, Ильяс перестает дрыгать ногами и удивленно смахивает челку:       – Почему учусь?       – Ты же студент? Учишься в Университете?       – Нет, – на щеках снова мелькают ямочки. – В Университете я… надеюсь поработать. Я дизайнер помещений, а у них конкурс на оформление одного из корпусов.       Я изумленно замираю с полотенцем на шее:       – Сколько тебе лет?       – А, ты об этом? – снова смеется. – Мне тридцать два. Но все говорят, что выгляжу моложе. Муж даже шутит, что когда-нибудь его посадят за секс с несовершеннолетним.       Он забавный. Полный сюрпризов, многослойный, как матрешка. Я так удивлен, что даже привычная посткоитальная дисфория отходит на второй план. Прохожу в спальню, бросаю полотенце на кровать и беру с тумбочки бутылку воды.       – Даже так? – спрашиваю, отвинчивая пробку. – Муж не против?       – Нет, конечно, – Ильяс встряхивает футболку, – мы очень любим друг друга, но он старше и ему столько секса не нужно.       – Любишь папочек? – усмехаюсь.       – Люблю их трахать, – радостно поясняет он, протискивая башку в горловину.       Я присасываюсь к горлышку и пью, вместе с водой глотая горечь от ощущения несправедливости этой долбаной жизни. Вот почему так всегда? Молодой первоклассный самец достается в мужья какому-то старперу-бюргеру, который даже не в состоянии этим воспользоваться.       – А ты? У тебя есть постоянный партнер?       – Ч-что? – вода попадает не в то горло, и я захожусь в кашле. – Н-нет. Нет, конечно.       – Почему «конечно»?       В легких еще стоит тяжкий водяной ком, и я выдавливаю полупридушенно:       – Слишком ценю свободу, – вытираю рот тыльной стороной ладони и спрашиваю из праздного любопытства: – А ты… всегда сверху? Не уни?       – Не всегда. Но снизу только с мужем, прости.       Что ж, у всех свои заморочки. Я пожимаю плечами:       – Прощаю.       Ильяс расценивает мой вопрос по-своему:       – Я до конца сентября в городе. Увидимся?       Сейчас он уйдет и первое, что я сделаю – поменяю постельное белье. У него был шанс меня удивить, и он им воспользовался, но повторная встреча означала бы, что Ильяс займет место какого-то другого парня. Я же в свое время отказался от постоянных отношений именно из-за этого: свободы неограниченного выбора. Поэтому, оставляя ему возможность сохранить лишь теплые воспоминания о трахательном Милоше, вру, не моргнув глазом:       – Прости, я уезжаю.       К счастью, моя ложь его не сильно трогает:       – Прощаю. Удачи тогда.       Он уже одет и собирается уходить. Все-таки мечта, а не парень.       Я беру его за запястье, подтягиваю к себе и, стараясь не вдыхать едкий запах химии от челки, целую в губы:       – Спасибо за классный секс.       Поблагодарить даже не слишком удачного любовника – не привычка. Скорее, дань вежливости. Но в этот раз мне даже не приходится врать.