Демаркация

      – У тебя что, недотрах? – хрюкает Саймон.       Если бы. Все с точностью до наоборот, но Саймону об этом рассказывать бесполезно. Все равно не поверит, что причина моей скисшей физиономии – как раз таки отличный секс, поначалу меня порадовавший.       Я проснулся ночью на свежих, еще пахнущих прачечной простынях и понял, что тот душный глоток воды так и застрял у меня в груди колом. В голову лезли навязчивые мысли об этом парне и его бюргере-пенсионере. Лежа в темноте, я не мог перестать думать, как у них там все устроено. Как они ругаются. Мирятся. Как договариваются. На самом деле, это уже не первая встреченная мной гей-пара, живущая в открытом браке, но раньше они вызывали у меня лишь мимолетное удивление. А сейчас я неожиданно поймал себя на зависти: к Ильясу из-за того, как не напрягаясь, он имеет все то же, что и я, плюс близкого родного человека рядом, к его мужу, который нашел в себе силы на такой брак. К ним обоим, потому что у них получилось и через их жизни не проходит пунктиром демаркационный раздел.       Но владельцу консалтинговой компании «С. Швайгман и Ко» знать о страданиях этой самой «Ко» совсем ни к чему. Поэтому я прохожу к столу и молча сажусь в кресло напротив.       Живи Саймон в девятнадцатом веке, страсть извлекать выгоду из всех и вся, не гнушаясь даже друзьями, сделала бы его непременной жертвой любого еврейского погрома. Но на дворе двадцать первый, Саймон жив-здоров, неплохо выглядит и развалился в кресле, словно это не мой кабинет, а его гостиная. Он в курсе, что я терпеть не могу запах табака, поэтому зажатая в зубах незажженная сигара уже замусолена до неприличия. Мы оба рабы своих привычек, но он снисходителен к моим, а я – к его, ведь умение идти на компромиссы – основа любых крепких союзов, и наше с Саймоном партнерство тут не исключение. Сугубо деловое, разумеется, партнерство. Свято следуя принципу «на работе не ебаться и не заебываться», я держу Саймона с той стороны демаркационной линии, где «все остальное». Даже когда мне приходится клеить для него парней.       Эта сигара и расслабленное качание в кресле могут означать лишь одно: либо Саймон удачно потрахался, либо у нас новый клиент. Про себя ставлю на второе, но вопрос задаю нейтральный, чтобы не обижать старика:       – Кто он?       Губы у Саймона в постоянном движении. Они напоминают хорошо надутые детские шарики-колбаски, и порой кажется, что он, если постарается, может связать из них собачку. Сигара отползает в уголок рта, собирая впереди себя блестящую каплю слюны, а колбаски растягиваются так, что того и гляди полопаются.       – Они.       О, как интересно. Я ухмыляюсь неверяще:       – Тебе перепала оргия?       – Лучше. Мне перепали «Конди» и «Виммер и сыновья».       Он передает мне две папки с документами, полистав которые я через пять минут знаю, что «Виммер» – это семейная фирма. Склады, логистика, перевозки. Базируются в Кемптене. А «Конди ГМбХ» – упаковка. Здесь, в Мюнхене. Молодая компания, первый бизнес у владельца. Сразу же нацеливаюсь на них, потому что нет ничего хуже, чем разруливание семейных дрязг какого-то провинциального баварского торгаша.       – Как обычно? «Мы работаем, работаем, а денег нет»?       Он тычет в меня «пистолетиком» из своего толстого указательного пальца:       – Бинго.       – Супер. Тогда готов взять упаковку.       – Но-но-но, – Саймон ложится животом на стол и вытягивает у меня из-под носа папку с «Конди». – Их беру я. А ты займешься «Виммером».       Между нами старая негласная договоренность: чей клиент, того и правила. Но от одной только мысли, что придется как минимум на год распрощаться с лавочками Мюнхенского университета и тащиться в Кемптен к этому Виммеру с его сыновьями, накатывает смертная тоска. Я делаю несчастное лицо:       – Ты правда хочешь сослать меня в эту деревню?       – Не сослать, а направить в командировку. И не в деревню, а в административный центр, между прочим.       Разумеется, давить на жалость – не тот вариант, который может сработать с Саймоном. Вид у него непреклонный, сам он явно вознамерился во что бы то ни стало остаться в городе. Но я давно с ним знаком, изучил его торгашескую натуру и точно знаю, что не такой уж он непоколебимый, каким хочет казаться. Вопрос цены.       – Слушай-ка, – вкрадчиво начинаю я, зорко следя за его реакцией, – давай сделаем так: в Кемптен едешь ты, но в качестве компенсации мы сегодня идем в клуб, и я обещаю тебе любого парня, на которого у тебя встанет.       Субтильные юноши – вторая и, пожалуй, не менее пагубная страсть моего компаньона. А еще это моя «тяжелая артиллерия», к которой я прибегаю только в самых крайних случаях, чтобы не баловать Саймона, ведь съем парней – единственное, в чем я действительно круче. И по тому, как увлажнились сейчас его глазки, я вижу, что попал в точку.       Он чавкает сигарой, раздумывая.       – Вообще-то, они просили именно тебя…       – Скажи, что у меня ковид.       Его короткие пальцы начинают беспорядочно передвигать папки по столу, но я прерываю это хаотичное движение, подкинув дровишек в топку его скупости:       – Парень. И пиво.       Саймон вытаскивает изо рта сигару и щерится так, словно перехитрил всех на свете.       – Любой парень, на которого встанет.       – Любой, – подтверждаю я, но на всякий случай уточняю: – Кроме меня.       – Договорились.       ***       Черная бейсболка подчеркивает контраст между выбивающимися из-под нее обесцвеченными прядями и темными, будто подкрашенными, бровями. Молодое тело, не прокачанное, но и не рыхлое, в меру жилистое. Обычная белая майка, не кричащая – ему не нужно привлекать к себе лишнее внимание. В правом ухе – серебристое колечко, на щеках – нежный пушок.       Его зовут Маркус. Он не любит пиво, любит красное вино и хочет набить первую тату, правда, никак не может определиться с картинкой. А еще он хочет меня. Это то, что мне известно о нем на данный момент, и при других обстоятельствах ничего более узнать я бы попросту не успел. Но, к сожалению, я знаю еще и то, что Саймон положил на него глаз. Такой вот локальный любовный треугольник и каким-то образом мне предстоит разрулить его в ближайшее время, причем в пользу лишь одного из нас – Саймона.       В клубе сегодня немноголюдно, на танцполе извивается какая-то одинокая полупьяная фигура в блестках, а мы засели в баре. Саймон глушит пиво за мой счет и безвозмездно травит душные байки о том, как супер герой Швайгман возвращает к жизни очередную компанию на грани разорения.       – … и тогда я разогнал весь их так называемый «совет директоров», закрыл три низкомаржинальных проекта и сэкономил пять миллионов евро…       – А ты, Кевин? – Маркус роняет изо рта соломинку своего ядовито-зеленого коктейля и смотрит на меня с таким неприкрытым вожделением, что мне, черт возьми, становится неудобно перед Саймоном.       Кевин – это я сегодня.       – А я не такой умный, – весело подмигиваю Маркусу, – меня к большим проектам не подпускают.       Вот уже час, как мои попытки замкнуть их друг на друге терпят фиаско, и я от всей души проклинаю Саймона за нежелание посещать спортзал и самого себя за то, что ввязался в эту авантюру. Мы и так засиделись в баре дольше положенного, и будь я один, этот парень уже вовсю стонал бы у меня в постели. Но сегодня ему не повезло – во-первых, у Кевина другая цель, потому что Кевину страсть как не хочется в деревню, а во-вторых, Кевин, похоже, чем-то траванулся – засевший в груди ком подрос и давит на диафрагму. Когда между Маркусом и Саймоном завязывается подобие устойчивого диалога, я с облегчением выдыхаю: теперь все, что мне остается – по-тихому свалить в уборную.       Нам с Саймоном проворачивать такие штуки не впервой, а здесь, в клубе, все совершеннолетние. Только почему-то именно в этот раз накатило и не отпускает скользкое какое-то ощущение, будто я – сутенер. Но дело сделано, сейчас нужно просто потянуть время, оставив их наедине. Полагаю, к моему возвращению в баре уже никого не будет, и я смогу с чистой совестью расплатиться и отправиться домой, принять таблетку и лечь спать, чтобы прямо завтра с утра навестить управляющего «Конди». Поэтому смартфон с «ютубом» в помощь тем, кому необходимо скоротать минут пятнадцать в сортире.       Но не тут-то было. Мою вынужденную прокрастинацию прерывает ввалившийся в туалет Саймон.       – Он сказал, что согласен, только если ты тоже будешь.       – Ну уж нет, – я шарахаюсь от него к противоположной стене. – Мы так не договаривались.       – Ты мне обещал парня, – недовольно напирает Саймон, и я тщетно пытаюсь размазаться по кафелю в сторону выхода.       – Слушай, я не волшебник. Я сделал все, что мог. Разжевал и в рот тебе положил. Мне, может, еще и трахнуть его за тебя?       – Трахни за меня Виммера, – рукавом рубашки он утирает блестящие от проступившего халявного пива залысины. – И его сыновей заодно. Ты обещал, – он ухмыляется: – Кевин.       И в этот момент я вдруг очень отчетливо понимаю, что Саймон просто-напросто меня поимел. Не было никакого «они просили именно тебя», скорее всего, ни Виммер этот, ни его сыновья даже не подозревают о моем существовании. Саймону просто нужно было в очередной раз затащить меня в клуб. И это смешно и гадко одновременно.       Выйдя из туалета, я снова ловлю на себе полный надежды взгляд Маркуса и киваю:       – Поехали.       Ебем мы его по очереди.       У Саймона толстый обрезанный хуй и большая высокая кровать. А еще у него, как у старшего компаньона, право первой ночи, поэтому Маркус достается мне уже растянутым, чему я, в общем-то, даже рад – не люблю узкие дубовые задницы. Оставив на нем из одежды только бейсболку, мы пристроили его раком на краю траходрома, чтобы было удобно обоим. Саймон уже утолил первый голод, но кончать не стал, а любезно уступил место мне, встав рядом, и теперь я ебу Маркуса под шумный пивной выхлоп своего напарника.       Маркус крутится, пытаясь то подрочить, то посмотреть на Кевина, то есть на меня, своими влюбленными, какими-то коровьими глазами, но я крепко держу его бедра и стараюсь сосредоточиться на ямочках – наконец-то! – а не думать о том, что передо мной тут побывал Саймон и теперь границы моей демаркации стали весьма и весьма условными. Ком у меня в груди так и не рассосался и, кажется, даже наоборот, – напитался какой-то дрянью.       Вообще, на каждого Саймона найдется свой любитель, но я всегда полагал, что это не мой типаж. Оно на самом деле так и есть: я совсем не хочу Саймона и не хочу, чтобы он трахал меня. Его сопение за плечом раздражает, и мне противно от мысли, что потом он будет растягивать свои шарики-колбаски, бесконечно мусоля у меня в кабинете эту, в общем-то, проходную еблю. И как бы ни хотелось Маркусу продолжения, в конечном счете я не выдерживаю – отвешиваю звонкий шлепок ладонью по гладкой его попе и, вынув член, отхожу и усаживаюсь в кресло, твердо вознамерившись больше не возвращаться.       С этого ракурса открывается вид на потрясывающийся в поступательных движениях, обросший жирком волосатый зад Саймона и розовые, похожие на нежные лепестки, ступни Маркуса с поджатыми пальцами.       Меня мутит.       Смотреть, как Саймон пристраивает свою бледную, поросшую густой растительностью ногу на кровать, явно вознамерившись в этот раз драть несчастного парня до победного, практически невыносимо. При этом у меня самого почти болезненный, требующий немедленной разрядки стояк, и кажется, что если я не кончу, меня просто вырвет.       Влажно шлепают бедра. Саймон предварительно подрочил в туалете, чтобы не спустить раньше времени, и теперь пыхтит, как паровоз, смакуя мальчишку, который ни за что бы ему не достался без моего содействия. Маркус беспомощно мычит, и видно, как на его бледной коже остаются красные следы от пальцев моего компаньона.       Зачем он согласился? Раньше мне и в голову бы не пришло задаваться подобными вопросами, и я вовсе не уверен в своем желании знать ответ. Каким бы он ни был.       Я закрываю глаза и дрочу – молча и зло. Нечасто такое бывает, но сейчас безумно хочется, чтобы все это поскорее закончилось, поэтому головка мелькает в кулаке все быстрее, быстрее, и вскоре долгожданное напряжение расползается от низа живота и дальше, опоясывает и, наконец, взрывается оргазмом. Я с облегчением открываю глаза и тут же натыкаюсь на скачущий в такт толчкам Саймона взгляд из-под козырька бейсболки.       Изнутри душит уже не вода – теперь у меня там целое болото, булькающее миазмами отвращения. К Саймону, к этому ни в чем, в общем-то, неповинному Маркусу, но главное – к самому себе. Хуже посткоитальной дисфории может быть только она же, приправленная потной духотой чужого жилья и этим тошнотным чувством собственного ничтожества. Я рывком встаю из кресла и начинаю спешно подбирать с пола свою одежду.       Единственное мое желание сейчас – оказаться как можно дальше от этой квартиры, а заодно и Мюнхенского университета с его парками и лавочками.