Демаркация

      – Я, вообще, в пригороде живу.       – Ну и как тебе здесь после Берлина? Не скучно?       Мы бросили Игоря, в качестве мелкой мести заставив расплатиться за обед. Впрочем, по-моему, Гринько не сильно расстроился. Он уже давно бухтел, что даже жене нормально позвонить нет времени, а тут такая возможность. И я уже вижу, как они с Ленкой перемывают нам кости.       Мы бесцельно топчем брусчатку Кемптенских мостовых, но у меня стойкое ощущение, будто мы в Москве и просто сбежали с последней пары.       – Скучно? С чего бы?       Илюха все время улыбается, а я теряюсь в догадках, почему. Надеюсь, просто рад меня видеть. Я и сам не могу перестать лыбиться, но в этот раз вовсе не от того, что у нас с ним секс – напротив, сексом и не пахнет. Просто мне за долгое время вдруг так комфортно и спокойно, словно просидев на деревянной табуретке, я наконец рухнул в любимое продавленное кресло. Наверное, мы диковато выглядим со стороны: два взрослых мужика с пиджаками в руках и дебиловатыми улыбками на лицах.       – Ну-у как… Маленький городишко-то…       – Мне хватает, – говорит Илья, и я уже жалею, что спросил, легко предугадывая следующий вопрос. И, к сожалению, не ошибаюсь: – А ты? Как ты? Реализовался? Чем занимаешься?       «Как ты?»       Казалось бы, так просто, но почему-то никто сто лет уже не интересовался у меня, как я. Ну ладно, не сто. Десять.       – Кризисный управляющий.       – В частном порядке? Или?..       – С напарником.       Илья усмехается, и я почему-то спешу оправдаться:       – Старый пердун типа меня.       – Да ладно, ты выглядишь супер.       Не могу сказать того же о нем. Видно, что старается держаться в форме, но фигура уже немного «поплыла», а ранняя седина еще добавляет лет. Я гоню от себя внезапную мысль, что у него, скорее всего, никого нет, и пытаюсь маскировать волнение шуткой:       – Только давай без сравнений с коньяком.       Илья удивляется:       – Почему? Ты ж вроде любишь коньяк… – и тут же поправляется: – Раньше любил.       – Ну потому что выдержанный коньяк – напиток дорогой и не всем доступный. А я…       Он вскидывает голову:       – А ты?       – Блин! – смеюсь, но голос нервно срывается. – Просто не сравнивай меня с коньяком, хорошо?       – Хорошо.       Он опять усмехается, и я пытаюсь выкрутиться, чтобы снова случайно не спороть лишнего:       – Так что, если ты о работе, то да. Реализовался.       Илья упорно смотрит под ноги.       – А если не только? О работе…       Праздное любопытство? Или ему действительно интересно? Хотелось бы второе, но… Черт, десять лет. Десять. Я же не идиот, не стоит тешить себя иллюзиями.       – Тоже.       – Рад за тебя.       Это произнесено таким нарочито ровным, безразличным тоном, что последующее дерганье манжеты рукава сразу же бросается в глаза. Эх, Илюха, Илюха… Пол головы седины, а врать так и не научился.       – Как тебе местная ратуша?       – Какая ратуша?       Он поворачивается и смотрит на меня с искренним удивлением:       – Сколько ты уже в городе?       – Месяц почти…       – И не видел ратушу?       Ничего я не видел. Но как объяснишь, что сбежал я сюда вовсе не затем, чтобы любоваться на достопримечательности?       – Да как-то не до ратуш…       – Тогда пройдем сейчас вдоль реки, во-он туда, – оживляется Илья, как будто только и мечтал все эти годы, чтобы потаскать меня по Кемптену. – А там перейдем через мост, и я тебе ратушу покажу.       Осень уже начала перекрашивать под себя листву, и вдоль обоих берегов в стылой водной глади дрожат акварельные пятна крон деревьев. Мы стоим на середине моста и плюем в Иллер – зеленовато-льдистый и мутный, словно кто-то расплескал по дну воск. Я и не знал, как эта речка называется. Да что там, я и про речку-то не знал.       – Почему ты бросил свой проект?       Илья пожимает плечами:       – А смысл? Конкурировать с «SAP» тяжко. Знаешь, каково это – постоянно чувствовать свою ущербность?       – Знаю.       – Они меня позвали потом, и я согласился. И не жалею, честно говоря. Доход тот же, а гемора в разы меньше. Это ты у нас крутой. Но не каждому это дано – на себя работать.       Мы стоим так близко друг к другу, что чувствуется ровное тепло, исходящее от его руки, и кажется, что по каким-то неведомым и невидимым глазу связям оно передается и мне, постепенно заполняя изнутри.       Думать об этом нельзя, но, черт… В конце-то концов, могу я обнять бывшего любовника?       Нет, не могу.       Сколько у меня их было? Сто пятьдесят? Двести? Триста? Встретив, я спокойно могу обнять любого из них, кроме одного. Единственного, кому говорил «люблю». И единственного, обнять которого теперь не имею права, потому что слишком много было сказано после.       По-осеннему стремительно опускаются сумерки, с реки начинает нести промозглым холодом, и мы, набросив пиджаки, спешим к ратуше.       Илюха продолжает болтать о работе. Я, конечно, искренне рад, что он оказался востребован в своей сфере, но слушаю вполуха, все больше волнуясь о другом.       Как должен закончиться этот вечер? Максимум, что мы еще успеваем в рамках приличия – посидеть в кафе. А потом… Что потом? Соглашение еще не подписано, даже переговоров не было, но всем же уже понятно – Илюха наш подрядчик.       Свежая, еще не затоптанная чужими подошвами демаркационная граница снова под угрозой исчезновения, табло «на работе не ебаться и не заебываться» моргает перед глазами красным стробоскопом, но я мысленно щелкаю тумблером выключения. Плевать. По правде говоря, я уже давным-давно заебался. Так заебался… И дело тут не в работе.       Кафе еще открыты, но народу на темных улицах все меньше. Мы стоим перед ратушей, задрав головы вверх, – кажется куда угодно, лишь бы не смотреть друг на друга. Илья преувеличенно оживленно вещает, размахивая руками:       –... потолок привезли из гильдии ткачей. А сама она построена аж в середине пятнадцатого века, прикинь?       – Круть.       Пойти в кафе? Или пригласить его к себе? Какой бред… Все равно не согласится.       А если согласится?! Вот, чер-рт.       Я на доконтактной терапии, но признаться в этом Илье не смогу даже под угрозой смерти. Поэтому, когда в непосредственной близости к ратуше обнаруживается светящаяся вывеска «Apotheke», я осторожно трогаю его за рукав:       – Подождешь минутку? Таблетки от головы куплю.       Он усмехается:       – Это от моей болтовни?       Хоть мы и ровесники, раньше я всегда чувствовал себя ментально старше, но сейчас ощущение ровно обратное.       – Нет, что ты… – оправдываюсь, словно школьник у доски. – У меня… бывает, в общем.       – Я подожду.       После аптеки, не сговариваясь, выдвигаемся к той площади, откуда началась наша прогулка. То есть заодно и в сторону моего дома, что, конечно, не может не радовать. На улицах почти никого, ставшие в темноте одинаково серыми домики зябко жмутся друг к другу, и эхо наших шагов оседает на их идеально оштукатуренных стенах.       – Ты как… до дома?       – Я на машине.       Площадь с фонтаном осталась уже позади, и чем дальше, тем больше мы замедляем шаг, как будто оба этого боимся – момента, когда нужно будет попрощаться. Возле моего подъезда темнота, хоть глаз выколи.       Эх, была не была.       – Зайдешь?       Пару секунд он мешкает с ответом, взвешивая какие-то свои «за» и «против».       – Зайду.       В подъезде освещение ничуть не лучше, видимо, это такой хитрый бюргерский расчет – и сэкономить, и вдобавок не щуриться от света после улицы. Я-то привык, и на радостях хочется взлететь на четвертый одним махом, но Илюха идет за мной на ощупь, то и дело чертыхаясь, когда натыкается то на коляски, то на ящики, и мне приходится притормозить.       – Чем пахнет? – почему-то шепотом спрашивает он.       – Яблоками, – как дурак, зачем-то шепчу в ответ.       Первое, что он делает, войдя в квартиру – разувается, топает на кухню, по дороге восторженно восклицая:       – Ого! Крутая квартирка. Интересно, во сколько она Игорянычу обходится… – и вываливает из карманов штук пять яблок.       Я обалдело смотрю, как они раскатываются по столу.       – Нафига ты их натырил?       – Да подумал, вдруг есть захотим, а у тебя, как обычно, мышкин трупик в холодильнике и тот обкусанный… – он смеется и отряхивает руки: – Фу, блин, они гнилые!       Тут уже и я не выдерживаю – ржу в голос, закрыв лицо руками. Боже праведный, ну кто из ебарей додумался бы воровать яблоки, да еще и гнилые, чтобы меня накормить?       Потом спохватываюсь:       – Что-нибудь хочешь? Чай? Кофе?       Он уже моет руки и сам щелкает чайником:       – Давай чай.       Мы еще целый час сидим за столом, пьем дерьмовый, с привкусом сена, чай из пакетиков и перетираем институтских друзей: кто на ком женился, развелся, с кем еще общаемся, а с кем контакты уже давно разорваны. Илюха расслаблен и весел, а я отвечаю невпопад, ладонью катая туда-сюда по столу полосатое, с коричневыми побитыми боками яблоко.       Эта квартира с мансардой могла бы быть моей. Я бы запросто мог жить в таком вот маленьком городке, с ратушей пятнадцатого века и речкой, название которой забавно перекликалось бы с именем моего парня. Моего постоянного парня, возможно, даже мужа. Осенью в выходные мы бы выбирались на машине в Мюнхен, летом – на Бодезее, зимой – в Зальцбург кататься на лыжах. А в будни он приходил бы вечером с работы домой, приносил бы мне какую-нибудь ненужную фигню и спрашивал: «Как ты?»       – Голова?       Яблоко укатывается со стола и с глухим стуком падает на пол, заставляя меня вынырнуть из идеального мира, который я только что придумал, в неидеальный. Тот, который я сотворил своими руками десять лет назад. Поднимаю глаза:       – Что?       Илья усмехается:       – Ты таблетку-то выпил?       Ничего у нас не будет. Он действительно зашел всего лишь на чай, можно закатать губу. На что я вообще надеялся?       – Да не болит у меня голова, – я смотрю на него в упор. – Илюх, я за гандонами ходил.       – Да я понял.       Из-за стола мы встаем одновременно.       Я понимаю, что сейчас он уйдет и у него есть полное на то право. Повинуясь захлестнувшему на короткий миг жгучему желанию не отпускать, удержать любой ценой, делаю шаг в его сторону. Но Илья не уходит. Наклоняется, поднимает с пола яблоко, кладет его на стол, а потом руки свои – мне на плечи. Я осторожно обнимаю его и закрываю глаза, чтобы не спугнуть. Его пахнущие сеном губы касаются моих губ.       – Мне нужно поссать, – шепчет он, и я чувствую, как рот у меня сам собой разъезжается в улыбке.       Между нами было уже столько нелепостей, что изображать сейчас из себя мачо стало бы еще одной и, боюсь, самой тупой.       – Мне тоже.       Секс с бывшим – это как сесть за руль старого, давно объезженного авто.       Наша неторопливая до поры до времени возня в постели перемежается смешками и подколами, но я ловлю себя на мысли, что мне и дышать как будто стало легче. Словно наконец-то оторвалась давившая пуговица воротничка.       Илюха действительно немного потерял форму, но тело его почему-то не воспринимается как чужое, и по большому счету мне плевать и на появившиеся бока, и на слегка отяжелевший зад. Я-то помню его тощим «понаехавшим» студентиком с загнанным скачущим взглядом, помню наш первый раз у бойлерной на морозе, все наши ссоры-перемирия помню, его привычки, как он ногами дергает кончая, и тонкий полумесяц шрама после операции на левой коленке. Шрам стал сейчас почти невидим, но это не отменяет того, что я сам возил Илюху в больницу, когда он порвал мениск, и что чуть не слетел с катушек, сидя в коридоре, пока шла операция.       Ничего это не отменяет.       И мы никуда не спешим. Тремся друг о друга, целуясь, хотя у обоих стоит, словно нам опять по двадцать. Я уже начинаю сомневаться: нафига резинки-то покупал, если мы так и кончим сейчас, два старых долбоеба, но Илья сам переворачивается на живот и приподнимает бедра.       Ну уж нет, не так быстро.       Не хочу, чтобы это заканчивалось. Я неторопливо касаюсь губами его спины, ладонью ласкаю напряженный, сочащийся уже член и теплые отвисшие яйца. Потом пристраиваюсь в промежности и начинаю тихонько качаться в некоем подобии фрикций. Мы – как единый слаженный механизм, в котором шестеренки давным-давно пообтесаны, заточены друг под друга, и даже нетерпеливые Илюхины движения навстречу не вызывают обычный в этом деле рассинхрон, поэтому уже очень скоро в животе снова начинает скапливаться мучительно-сладкое.       Осторожно кусаю за загривок:       – Я так кончу.       Раскатываю резинку и ложусь на спину, позволяя себе небольшую передышку, а Илья шустро седлает меня сверху. Я знаю, что ему так больше нравится – самому контролировать процесс. Мы еще неловко целуемся, пока он пристраивается, поначалу придерживая член рукой, а потом начинает медленно, с низким грудным стоном на него опускаться, почти до боли впиваясь в мои плечи.       Бо-оже, я уже и забыл какое это удовольствие – ебать Савельева. Не припомню, чтобы кто-то еще с таким же наслаждением насаживался на мой, в общем-то, среднестатистический хуй. Или я просто не обращал внимания…       Все когда-нибудь кончается, но только секс – оргазмом. И как бы не хотелось мне потянуть, в конце концов мы оба срываемся. Илюха, почувствовав, что я уже близко, привстает и, опираясь на одну ногу, позволяет мне самому двигаться в удобном темпе, за что ему, конечно же, спасибо, вот только…       Воздух в мансарде становится плотным, как в бане – с нас уже течет в три ручья. Илюха, приоткрыв рот и сосредоточенно сведя брови, дрочит, а я крепко держу его за бока и в бешеном ритме вскидываю бедра, вбиваясь в пусть и неидеальный, но очень и очень приятный его зад. Вбиваюсь до тех пор, пока меня от копчика до пяток не продирает оргазмической волной.       Он тоже почти на грани, и я перехватываю его руку, чтобы не частил. Переворачиваю на спину и, еще немного помучив поцелуями, сползаю вниз и сосу, стараясь брать глубже и периодически блядски посматривать на него снизу – ему же всегда нравился Денис с хуем во рту.       Нет?       Ну как же, нет. Он выгибается, дергает ногой и хрипит, закрывая лицо руками:       – Диня, бля-а-а-а…       Сперма выплескивается слабыми толчками – раз, два, я немного выжидаю и сглатываю. Потом целую его еще вздрагивающий влажный живот и обессиленно валюсь рядом.       Илюха, весь раскрасневшийся, сладко потягивается и тыльной стороной ладони вытирает лоб:       – Хорошо, да?       – Очень… Как давно я не слышал этого: «Ди-иня».       Он фыркает:       – Все еще меняешь имена?       – Что? – я даже не сразу понимаю, о чем речь.       А потом вспоминаю.       Над нами темные потолочные балки – кажется, я когда-то их видел. В какой-то другой, чужой, жизни, где меня даже звали иначе. Или, может, просто дурном сне? Я поворачиваюсь на бок и, пристроив голову себе на плечо, разглядываю его поседевшие виски и смешные складочки возле мочки уха.       Нет нужды менять имена. Нет нужды шарахаться и куда-то сбегать – разве что в кухню спуститься за водой. Я уверен, что меня не накроет – с ним такого не было никогда. Почему? Черт знает. Наверняка просто какая-то химия, уникальная комбинация феромонов, от которых меня не тошнит.       – Останешься?       – Если оставишь.       Я могу оставить тебя на всю жизнь.       Принять предложение Игоря. Забрать у Саймона долю. Выкупить эту квартиру у Виммеров, у меня денег хватит на десяток таких квартир. Остаться здесь, в городе со жмущимися друг к другу черепичными крышами и мостом через серо-зеленый восковой Иллер. К черту лавочки и парки. К черту клубы и твинков. К черту всех Ильясов вместе взятых с их бюргерами. У меня свой Ильяс. Точнее Илья. Илюха.       – Вопрос. Чисто гипотетический.       – Издеваешься? – он смеется, краснеет еще больше и опять закрывает лицо руками. – Я второй заход не потяну.       – Не, я не об этом. Как ты относишься к открытым отношениям?       Улыбка сползает с его лица, и у меня внутри все обмирает. Ну кто вот за язык-то тянул?       – Гипотетически? – осторожно переспрашивает Илья.       – Ну конечно.       – Крайне положительно.       – Блядь! – я выдыхаю и возмущенно пихаю его в плечо. – А чего ты мне десять лет назад это не сказал?!       Он удивленно поднимает брови и улыбается как-то растерянно и совершенно обезоруживающе:       – Да ты же не спрашивал, Динь.       Я мудак. Боже, какой же я мудак... Десять лет назад мне начали жать классные ботинки, а я, вместо того чтобы попробовать их разносить, отрубил себе ноги, купил самое лучшее инвалидное кресло и все это время ездил в нем, нахваливая: «Смотрите, какое у меня крутое кресло!»       И как же здорово, что сейчас мне дан шанс все переиграть.       Илюха уже вовсю зевает, и я вытаскиваю из-под нас одеяло и накрываю обоих.       К черту, к черту демаркацию.       Будит меня солнечный свет, холод, вползающий с крыши в приоткрытое мансардное окно, и приглушенный голос, доносящийся снизу, с кухни. Илюха говорит с кем-то по-немецки, но разобрать можно только отдельные слова: «Кемптен», «десять», «захватить». Аккуратно, стараясь не скрипеть ступенями, спускаюсь по крученой лестнице и некоторое время просто стою в прихожей, разглядывая сидящего за столом в кухне с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой Савельева.       Зачем откладывать то, что и так пришло ко мне с опозданием? Я сегодня же поеду в Мюнхен: порадую Саймона, сообщу владельцу квартиры, что не буду продлять аренду и заберу свои пожитки. «SAP»? Игорь вполне способен договориться без меня.       Видимо, почувствовав на себе мой взгляд, Илюха отрывается от телефона:       – Доброе утро.       Сказать ему сейчас? Нет, сначала утрясти все дела. А после я вернусь и вручу ему вторые ключи.       – Привет. Подкинешь меня на вокзал?       – На вокзал?       – Мне нужно смотаться в Мюнхен. Одним днем.       Между бровей у него собирается хмурая складка – ему тоже не хочется прощаться. Но я-то знаю, что это ненадолго. Илюха что-то там прикидывает в уме, потом говорит:       – Хорошо. Мне как раз тоже туда нужно.       И я только сейчас замечаю, что он уже полностью одет, и даже пиджак висит за спиной на спинке стула.       Какое авто может быть у программиста из России, живущего в Баварии? Ну, конечно же, «BMW».       – Ты, блин, настоящим бюргером заделался, – ржу я, пристегиваясь.       Он скупо улыбается и бросает сосредоточенный взгляд, но не на меня, а на экран камеры заднего вида:       – У каждого свои загоны.       Мне всегда нравилось смотреть, как он водит – тот редкий тип водителя, умеющий крепко держать в руках не только руль, но и свои эмоции. Жаль, что до вокзала мы доезжаем за считанные минуты – я мог бы кататься с ним весь день.       – Тебе куда? – спрашивает он, когда мы выходим из машины на стоянке.       – За билетами. А тебе?       – Пойдем, провожу немного, – он снова дергает манжету, и я понимаю, что веду себя, как последний мудак, и хорошо бы объясниться.       Только что сказать? Слова находить так сложно! Куда проще отдать ключи от квартиры – казалось бы, немой жест, но такой красноречивый. Слова же, наоборот, кажутся бессмысленными сочетаниями звуков. Мы выходим со стоянки и, так и не проронив ни слова, доходим до касс.       Здесь пустынно, народ с прибывшего из Мюнхена поезда уже рассосался, поэтому когда на платформе появляется фигура какого-то мужика с громыхающим ярко-красным чемоданом на колесиках, я невольно перевожу на нее взгляд.       Чер-рт, он-то откуда здесь взялся?       Вот только его мне и не хватало. Я искренне надеюсь остаться незамеченным, но Ильяс, как назло, шурует со своим чемоданом прямо к нам, светясь при этом, как начищенный пятак.       Только подходит не ко мне, а к Илюхе. Тот улыбается и перехватывает у него ручку чемодана.       – Привет. Как ты?       – Отлично, – Ильяс по по-хозяйски целует его в щеку. – По дороге расскажу.       Происходящее кажется нереальным. Будто кто-то перепутал пленки, и вместо прекрасного кино с хеппи-эндом и, главное, со мной в главной роли меня насильно заставляют смотреть какую-то дешевую мелодраму.       Илья и Ильяс?       – Забавно, – говорить неожиданно тяжело – горло сжимает спазмом, и я понимаю, что все это очень глупо и нужно немедленно сворачивать сцену, но остановиться не могу. – Че ж ты мне сразу-то не сказал?       У Илюхи скорбно опускаются уголки губ:       – Так ты же не спрашивал…       Ильяс переводит напряженный, полный непонимания взгляд с него на меня, обратно, а потом, видимо, вспоминает, и на его щеках расцветают ямочки:       – О, Милош! Привет! Так вы знакомы?       Илюха усмехается:       – Не так хорошо, как хотелось бы, – он берет меня за предплечье, притягивает слегка к себе и говорит на ухо: – Спасибо за отличный секс, Милош.       Я не вижу, как они уходят. Грохот раздолбанных колесиков становится все тише и тише, пока, скрывшись за поворотом, не глохнет вовсе, и только после этого, словно внезапно очнувшись, я чувствую на себе чей-то взгляд.       Наверное, он уже давно на этой лавочке. Черная распахнутая куртка, под которой эффектно обтягивающая торс белая футболка; длинные стройные ноги, облаченные в голубые драные на коленях джинсы. Правильные черты лица. Расслабленная поза.       Он улыбается и плавным движением головы откидывает со лба светлую челку. Мы оба понимаем, что это значит.