Зоопсия

Главе отдела бихевиористики ФБР Джеку Кроуфорду никогда больше не пришлось увидеть гения, эстета и серийного убийцу Ганнибала Лектера с тех пор, как тот исчез после печальной истории с Уиллом Грэмом, равно как не пришлось увидеть и его личного психиатра Беделию Дю Морье, однако были люди, которым довелось повстречать эту удивительную пару на своем пути и после. Одной из них была, например, Фредерика Лаундс, журналистка и любительница свежих сплетен об убийствах, выискивавшая жареные факты и стаскивавшая в свою копилку всё, что плохо лежит, не гнушаясь при этом никаким обманом. Именно по этой причине, когда несколько лет спустя по Европе прокатилась череда убийств оперных певцов и музыкантов, она была одной из первых, кто заметил определенное сходство отдельных черт убийств с жертвами Чесапикского Потрошителя. Один из убитых был найден с «колумбийским галстуком» — задумкой, уже пугала её до дрожи несколько лет назад, другой — с вырезанными связками, что породило смутные воспоминания о докторе Лектере. Кажется, он убил в драке тогда какого-то друга своего пациента, как раз занимавшегося похожими убийствами... Множество мелочей складывалось в мозаику, и всё отчетливее в её голове вырисовывался образ Ганнибала, оставлявшего за собой кровавый след везде, где бы он ни появлялся. Убийства происходили в крупных городах Старого Света, в старых оперных театрах, чья слава давно гремела по свету: лондонском, парижском, берлинском… Незаслуженно обойденной вниманием показалась ей Вена, и мы заранее должны признаться читателю, что чутье Фредди не подвело. Она решила на свой страх и риск начать собственное расследование. Выйдя на связь с местными редакциями и обретя какую-никакую поддержку, она прибыла в Вену туманным и пасмурным мартовским утром. Весна здесь больше походила на осень: та же слякоть, прохладный ветер, сплошь серость вокруг. Старые особняки в стиле немецкого ренессанса, то пышные, то строгие, обступали её со всех сторон; отдельные места казались слишком узкими даже для прохода людей, не говоря уж об автомобилях. Изломанная частая сетка улочек, впрочем, как нельзя лучше подходила для того, чтобы скрываться. День прошел в бесполезном шатании и попытках допросить дирекцию Оперы и местных полицейских о мерах предосторожности, но европейский подход к делу определено отличался от американского, и ей не удалось выудить практически ничего. Хмурым вечером, когда Опернринг и Карлсплац начали расцветать огнями желтых уличных фонарей, неоновой подсветки и красно-белых фар проносившихся мимо автомобилей, удача наконец повернулась к ней лицом. Величественное, хотя и несколько тяжеловатое здание Оперы сочетало в себе черты классицизма и барокко, сегодня несколько заслоненные от взгляда яркими золотисто-белыми полосами афиш, извещавших о том, что именно на этот вечер намечается премьера новой постановки «Свадьбы Фигаро», зрителям которой предлагалось насладиться музыкой Моцарта и оригинальностью прочтения классического сюжета. Первая премьера оперы более двухсот лет назад происходила в этом же городе, кажется, навсегда впитавшем дух его гениальной музыки, но Фредди, увы, была не слишком искушена в истории. Она предвкушала убийство; она надеялась ухватить удачный случай, не понимая, что тянет при этом за хвост не домашнюю кошку, а тигра. Тем временем публика стекалась со всех сторон, точно мотыльки на желтоватый свет лампы. Внимание всех привлекла одна пара. Он, одетый в строгий классический костюм с бордовым галстуком, вышел из «Кадиллака». Светлые волосы и полупрозрачные глаза могли бы сделать его похожим на австрийца — коренного жителя этой страны, но прихотливый изгиб рта и элегантная плавность движений, когда он обогнул машину спереди, открывая другую дверцу и помогая спутнице выйти, выдавали в нем хищника, а не добропорядочного буржуа. Что же с Фредди, наблюдавшей за ним из толпы? О, ей достаточно было одного взгляда на надменный профиль мужчины, чтобы с уверенностью опознать в нем Ганнибала Лектера, хоть тот и носил сейчас совсем другое имя. Тем временем из лимузина показались острые носы туфелек на высокой тонкой шпильке; секундой позже предстала перед нами и их обладательница. Платье глубокого вишневого цвета оттеняло её тонкую осеннюю красоту, делая цвет мягких рыжевато-золотистых локонов ещё сильнее. Мягкие пухлые губы с помадой темного цвета, тонкий изящный нос, умный взгляд. Да, это она. Наша давняя знакомая, Беделия Дю Морье. Мужчина подал ей руку, и вдвоем они направились внутрь, — туда, где мы вместе с Фредди можем наблюдать за ними разве что с высоты третьего яруса балконов, где на жестких приставных стульчиках сидят старики и персонал, забежавший глянуть на сцену в перерыве между мытьем туалетов. Красивые отношения связывали эту пару, и когда он поворачивался к ней, его гордый и счастливый взгляд давал понять, что партнерша, будь она его любовницей или женой, доставляет ему ничуть не меньшее наслаждение, чем прекрасная музыка, льющаяся со сцены. Ну, спустимся к ним чуть ниже, чтобы расслышать, о чем они говорят в антракте. Вот он сжимает её руку, поднося её к губам и мягко касаясь ими нежной кожи, пахнущей кремом с нотками цитруса. — Она видела нас, Беделия. — Та наглая рыжая журналистка, что писала о сумасшествии Уилла? Нельзя не признать, что она сыграла отчасти тебе на руку, повернув общественное мнение вспять. Ведь именно после этого его начали считать психом все вокруг, включая будущих присяжных. — Да, но сейчас всё иначе. — Прошу тебя, Ганнибал… — Она тоже стискивает тонкими пальцами его руку в ответ, но его рот уже упрямо сжат, и становится ясно, что любой её выбор — только иллюзия. Красные, хорошо очерченные губы Ганнибала, поджатые в методичном выражении лица, вне зависимости от того, готовил ли он фуа-гра или закапывал в лесу очередную жертву, притягивали её, были предметом её любви, источником нежности. Она же для него была музой, феей, его лесной нимфой, ведущей его в темноте, то шутящей, то предупреждающей о маячившей впереди опасности. — Не стоит, дорогой. Возможно, достаточно лишь хорошо её припугнуть? — Тебе хорошо известен этот тип людей. Она не успокоится. Беделия отпускает его руку и коротко вздыхает, но отнюдь не от жалости к будущей жертве. Её волнует то, что Ганнибал вновь подвергает себя опасности. Только это волновало её и тогда, когда за решетку посадили Уилла Грэма. Она может позволить не лгать себе, и потому вскоре улыбается. Он всегда делает то, что хочет, и потому улыбается тоже. Со стороны кажется, что они любуются разворачивающимся на сцене действием, вслушиваясь в музыку. *** Эти же яркие, хорошо очерченные губы Ганнибала, поджатые в методичном выражении лица, пришлось увидеть и Фредди, когда он склонился над ней, полулежащей невесть где, привязанной к чему-то, чтобы разрезать скотч, закрывавший ей рот. — Будь вы простой журналисткой, случайно уловившей связь между несколькими убийствами и пришедшей ко мне, я убил бы вас быстро и безболезненно, но вы невыносимо наглая выскочка, мисс Лаундс. Сказать, что Фредди испугана, значит не сказать ничего. Пот струится по спине, холодный озноб заставляет поневоле дергаться, и если б не веревка и скотч, надежно ограничившие её движения, она неминуемо бы упала. Она привыкла ко многому, включаю любые грубости редакторов, пинки от охранников важных персон, ненависть полицейских, словно нутром чуявших, кто она такая, но сейчас… Смерть с лицом доктора медицины расхаживает вокруг неё, неспешно подбирая инструменты, лежащие на грязно-белом подносе. Сверху в глаза бьет яркий свет, слепящий, как прожектор на футбольном стадионе или фонарь территории закрытого завода (и там, и там с связи с родом деятельности она бывала неоднократно), и вокруг все кажется тёмным, словно она отгорожена колпаком этого света. С трудом удается разглядеть лишь часть обстановки, смутно напоминавшей стоматологический кабинет. Но стоит лишь открыть рот, как Ганнибал возникает рядом, предостерегающе покачивая головой. — Не стоит кричать, мисс Лаундс. Меня это только раздражает, вам же — никак не поможет. Крик намертво оседает в горле, закупоривая его: наружу вырывается лишь тихое сипение, как из неплотно закрытого баллона с газом. — Пересохло в горле? Понимаю. Это последствия снотворного. Он чуть наклоняет голову. Взгляд кажется почти сочувственным. — Это вы… вы убили… тогда, — хрипит она из последних сил. — И сейчас. — Вы так стремились это узнать, найти меня, описать в прессе, смакуя все подробности, как было с Уиллом Грэмом? Как досадно, должно быть, понимать, что это знание ничего не принесет вам, — говорит он. — Ничего, кроме вашей же собственной смерти. Ноги Фредди отнимаются, но она никак не может понять: от слабости или от ужаса перед этим человеком? Зато она отлично понимает, что не выберется. Кресло, на котором она лежит, на ощупь кажется металлическим, — только сиденье обито поролоном и обтянуто фальшивой кожей, — и намертво прикрученным к полу. Она украдкой ощупывает его, царапая, хватаясь пальцами за холодную сталь. Но он это видит. — Да, кожа фальшивая. Зато ваша, мисс Лаундс, — на секунду склоняется вновь, чтобы, сняв с руки перчатку, провести по её щеке пальцем, — зато ваша — самая настоящая, верно? Такая тонкая, светлая. Жаль было бы прятать её под пятью футами земли. Руки у неё деревенеют, дернувшись ещё несколько раз. Фредди кажется, что от страха, но это наркоз. Он натягивает перчатку вновь и, взяв её голову за виски, надежно закрепляет на месте при помощи обруча с винтами по бокам, крепящегося к изголовью кресла, ставшего теперь похожим на иллюстрацию к книге о средневековых пытках. — Кажется, я знаю ей применение более достойное, чем постепенное увядание на черепе патологической лгуньи, любящей лезть не в свои дела. Равно как и некоторым другим частям вашего тела. И он берет в руки скальпель, мурлыкая под нос серенаду Моцарта. *** Несколькими часами позднее мы можем перенестись в небольшой фахверковый коттедж типичного для австрийских Альп стиля. Перед камином брошена бурая медвежья шкура; по нештукатуреным каменным стенам развешаны медальоны с охотничьими трофеями: торчат головы лис, косуль, медведей, лосей, оленей. От ветвистых рогов падает тень, похожая на сложный узор, однако они не вызывают в душе сидящей перед камином женщины никаких призраков прошлого. Огонь падает рыжими отсветами на её тонкое светлое лицо с печатью легкой печали. Стол позади неё накрыт на двоих, а длинные белые свечи и блеск бокалов недвусмысленно намекают на то, что ужин будет романтическим. Она немного волнуется, но стоит лишь раздаться низкому рычанию подъехавшей к дому машины, как печаль сменяется радостной улыбкой; она мгновенно поднимается, открывая дверь. И, как тогда, Ганнибал стоит перед ней с блюдом, накрытым прозрачной крышкой, под которой виден только что приготовленный, ещё дымящийся обед. — Что у нас сегодня на ужин, любимый? — О, это традиционное блюдо венской кухни: отварной язык с яблочным соусом и рагу. Вам понравится, доктор Дю Морье, — и он шутливо улыбается ей.