Зоопсия

И если после этого она избегала выходить из дома, то вовсе не оттого, что боялась встретить на своем пути задетого её методами бывшего пациента или случайного мелкого воришку. Ей не хотелось становиться причиной чьей-либо смерти, ужасающего и неотвратимого фатума, имя которому было — Ганнибал. Временами она колебалась между одобрением и неприятием, временами заставляла себя говорить ему: «Нет!», — но в подавляющем большинстве случаев понимала, что её решение не способно изменить натуру этого человека. Наблюдая со стороны, как ловко, не просто с легкостью уходя от преследования, а даже не вызывая у лучших следователей и тени подозрения, она невольно волновалась за него. Но в глубине души была уверена, что, случись ему оказаться в роли жертвы, за которой ФБР устроит погоню, спустив своих лучших псов, то уйдет он с той же непринужденной простотой и элегантностью. Его игра с ними была подобна пружине, очередной упругий виток в которой затягивался сильнее предыдущего, с каждым разом сильнее грозя вырваться из-под контроля и начать разматываться, крутясь и задевая раскручивающимся концом всех вокруг, включая и её, доктора Беделию Дю Морье. Но она колебалась между двумя сторонами, сохраняя из последних сил нейтралитет, даже когда после нарастающих проблем с состоянием Уилла визит ей нанес его шеф, Джек Кроуфорд. Она постаралась принять его со всем радушием, доброжелательно улыбаясь, предложив даже выпить вина, но ни словом не обмолвилась ни о том, кого в действительности видел Ганнибал в молодом эксперте, ни о фатальности характера своего пациента, сославшись на этику: — Я знаю, что вы должны были беседовать с ним о Уилле, доктор Дю Морье. — Ганнибал видит в нем друга. И сделает все, чтобы спасти его, если тому случится оступиться. Даже если это будет стоить ему слишком много. — Но что говорил он о его психическом состоянии? Как он его оценивает? — Это сфера взаимоотношений психотерапевта и пациента, мистер Кроуфорд. Вы как начальник отдела бихевиористики должны понимать, что в случае диагноза, поставленного им Уиллу Грэму, окончательное решение принимать не мне. Так или иначе, он относится к области медицинской тайны, — и она сдержанно улыбнулась. Кроуфорд, без сомнения, понимал, что она недоговаривает многое, эта прекрасная отшельница, единственная поверенная тайн и откровений души Ганнибала Лектера. Смотря на её удивительную красоту, сочетавшуюся с острым умом, он практически чуял, что их с Лектером связывают не обычные профессиональные отношения, но, увы, ничего не мог доказать. Впрочем, по излюбленной манере следователей, он пообещал себе нанести ей ещё один визит. Когда Эбигейл, девушка, отца которой, серийного маньяка Хоббса, застрелил Уилл, после чего вместе с Ганнибалом обещали быть ей вторыми отцами, исчезла, он метался в поисках, навещал Уилла, ездил и в Миннесоту. Казалось, печаль на его лице и блеск тонких полосок слез в полутьме её гостиной должен был полностью убедить Беделию в том, что несчастная девочка Эбигейл была ему очень, очень дорога, однако она, сочувственно кивая и говоря: «Скорбь — личностный процесс», поражалась двуликой натуре этого человека, маскирующегося так же ловко, как тигр с его вертикальными полосками на шкуре скрывается в зарослях тростника, мельтешащего вторящими им длинными лучами теней. Влажные глаза и печальный тон заставляли верить им; выдавало его лишь одно: речь, размеренная в своей печали, выверенная и скорбная, подобно прощальному слову над гробом, схожая с ним тем, что, как и любой некролог, была составлена и продумана заранее. Ей стало ясно и то, какая судьба уготована Уиллу: он выдал он себя внутренней уверенностью, оговорившись: — Я хотел бы поговорить с ним потом, когда его… когда все закончится. В этой напряженной развязке он был идеальным манипулятором, спровоцировав Уилла на поездку в дом Хоббса, выставив себя жертвой сумасшедшего агента ФБР, изучавшего образ мыслей маньяков настолько рьяно, что перенявшего поневоле их поведение. Безусловно, ему удалось убедить Кроуфорда, перед которым он предстал стоящим на коленях под дулом пистолета (Браво, Ганнибал! Отлично срежиссированная сцена!), но не самого Уилла, который, несмотря на прогрессирующую болезнь, ещё помнил собственный анализ действий Чесапикского Потрошителя. И не её, доктора Беделию Дю Морье. Так или иначе, Ганнибал получил то, что хотел. День, когда он навестил бывшего друга, посмотрев на лицо агента ФБР за решеткой, с еле скрываемым торжеством улыбнувшись, стал для него триумфом. Предвкушая венец этого дня, вечер, он действовал над телом Эбигейл, так и не найденным, которая — бедная девочка! — очень походила на Мишу, его сестру, навсегда пропавшую холодной зимой, чтобы послужить пищей другим, и действия его над телом напоминали выверенные и отточенные жесты музыканта, а приготовленная им мясная закуска - на сложную симфонию, исполнением которой он наслаждался. Он стоял за столом, на металлическом поддоне перед ним покоилось то, чьи тайны он когда-то пообещал хранить (Что? Разве я не сдержал своё слово?), чему суждено было превратиться в телятину, завершив то, что так и не смог сделать с дочерью безумный Хоббс. Беделии незадолго до того вечера снова пришлось общаться с Кроуфордом, вновь исподволь убеждая его в невиновности подопечного. Нет, она не знала, куда исчез доктор Лектер. Он не предупреждал её, а это так на него не похоже. В глубине души она опасалась, что Ганнибал исчезнет теперь навсегда, скрывшись и начав новую жизнь в другом городе, на другом континенте, ищущий новых жертв, новых яств и их ценителей. И отпускать его было жаль, поскольку значило потерять стимул к действиям, потерять тот элемент риска и авантюры, что заставлял сильнее биться её сердце, поскольку именно эта погоня, - бежишь ли ты от преследователей, сам ли стараешься догнать жертву, отчаянно стараясь ухватить её за хвост, вонзить в неё клыки и когти, — и есть сама жизнь. Приходили ей в голову и другие мысли. Что, если он, привыкший заметать следы, убивая даже случайных свидетелей своей лжи и оплошностей, знает о её догадках, и их игра превратилась в двойную? Он мог опасаться её излишней откровенности в разговоре с Кроуфордом. Если же он был в ней уверен, то исчезать просто так было не совсем вежливо. Мысль о себе как последней его жертве в чем-то её привлекала: она не была фаталисткой, но хотела встретить любой финал достойно. В тот вечер она надела красное. Поздно, когда за окнами стемнело, и только ветки деревьев, растущих возле дома, царапались в окна, будто когтистыми лапами пытаясь ухватиться за створки, в прихожей раздался звон. Она сбежала вниз по лестнице чуть поспешнее, чем следовало, но дверь открыла с почти королевским достоинством. Ганнибал стоял на крыльце, глядя на неё и с улыбкой держа поднос, накрытый стеклянной крышкой, начавшей покрываться изнутри светлыми мелкими каплями пара, под которой в сложном концентрическом узоре располагались разнообразные куски мяса: нарезанные толсто, тонко, узкими полосами, свернутые в трубочку и сложенные вдоль оси. — Я хотел извиниться перед вами, Беделия. И, раз уж мне никак не удается пригласить вас к себе, решил приехать с ужином к вам. «Кажется, я догадываюсь, что послужило его сырьем, Ганнибал», думала она, но вслух произнесла другое: — Проходите. У меня есть хорошее красное вино, — и она приветливо указала на стол в обеденном зале. Они сели друг против друга. Некоторое время она не могла ни есть, ни говорить. Молчаливость, впрочем, проистекала не от недостатка чувств или мыслей. Она отчаянно пыталась сделать выбор между Кроуфордом и Лектером, между законом и желанием. Мелодичный, но уверенный голос Ганнибала вывел её из задумчивости: — Ваша телятина стынет, — и он учтиво пододвинул к ней тарелку. — Телятина, — задумчиво повторила она, поднося ко рту небольшой насаженный на вилку кусочек мяса. - Какое неоднозначное блюдо. — Когда люди говорят так, они упускают из виду то, что на момент смерти телята старше почти всех забиваемых свиней. «Сколько лет было этому теленку, доктор Лектер? Держу пари, чуть больше восемнадцати?» Но выбор уже был сделан. — Будьте осторожны. Они начинают понимать вашу схему. Железная выдержка. Ни единым жестом не дал он понять, что может быть испуган или взволнован таким утверждением. — Какую, позвольте узнать? — Вежливо поинтересовался он. — Вы формируете отношения с пациентами, склонными к насилию. Я об этой схеме, — ответила она, давая понять, что догадывается и о других. — И скоро вера Джека Кроуфорда в вас может пошатнуться. — Скажите, доктор Дю Морье, а ваша вера в меня тоже пошатнулась? Это было открытое приглашение к конфликту. Следующим его ответом мог быть внезапный удар по затылку тяжелой статуэткой, подсыпанное в вино снотворное или яд, тяжелые руки, смыкающиеся на её горле… Одно она решила точно: что если и хочет умереть, то только любя его, пусть это и будет последний раз. Она встала из-за стола, подойдя к нему, заключая свой ответ в долгом поцелуе со вкусом терпкого красного вина, которым были окрашены их губы. Кажется, сперва он не ожидал подобного ответа на вопрос, но через несколько секунд перехватил инициативу, в свою очередь поднимаясь со стула, почти ощупью находя путь к застежке её алого платья. Оно быстро поддалось, шелк соскользнул вниз, и они, не глядя, не желая оторваться друг от друга, переместились на ближайший диван. Он целовал через тонкую ткань нижнего белья её отвердевшие соски, она, гладила, чуть сжимая, его напряженный член, помогая Лектеру в свою очередь избавляться от ставшей лишней одежды. Она продолжила ласкать длинный ствол его члена с явно обозначенной темной головкой, облизывая его, затем взяв в рот полностью, двигаясь вдоль и с каждым движением словно угрожая проглотить, так, что он начинал тихо рычать, стискивая зубы от удовольствия. Затем, с большим усилием оторвавшись, он прижался к ней сверху, быстро войдя на всю длину и начал размеренно двигаться, постепенно ускоряя темп, стискивая её и толкаясь всё сильнее, а она, едва сдерживая вскрики наслаждения, обнимала его в ответ, и их тела сплелись в единое целое, словно они никак не могли насытиться друг другом. Чуть позже он принес в их импровизированную постель вина со льдом, и они вновь целовали друг друга. Кажется, в этот момент в нем пропала вся фальшь, всё двуличие, так пугавшее её раньше, и он скинул прежнюю личину, оставшись просто самим собой — любящим её человеком. Уже не зверем. Свет в комнате погас, мясо, вне зависимости от того, являлось оно телятиной или нет, давно стыло на столе, платье Беделии темнело на светлом ковре подобно луже крови, любовники же лежали в объятиях друг друга. — Ты так и не дала ответа на мой последний вопрос, — спросил вновь он, приподнимаясь над ней на локте и мягко перехватывая её руку своей, когда она попыталась отстраниться от его объятий. — Я тоже склонна к формированию виктимных отношений, доктор Лектер. Наши схемы похожи. Я лишь надеюсь не стать жертвой. — О нет, — ответил он, сперва прижимая к губам её руку в долгом поцелуе, затем чуть прикусывая нежную кожу и смотря на неё. — Не в этот раз.