Caduceus (Кадуций)

— В ночь на 1 декабря моя душа стояла на замусоренной остановке, облизанной оранжево-желтым, фонарным языком. Каждая маршрутка усердно рыла коричневую грязь, проезжал искрящийся на верхушке трамвай. Я смотрела своим уставшим взглядом на рельсы и думала…если прислонить к ним щеку, будет ли больно.или минутный холодок способен дать облегчение? И тут я встретилась с вами взглядом. И в эту секунду, смотря на вас, я поняла, что ради этой девочки, я не пожалею свои сил. Моя душа выскочила из груди, понеслась по дороге босиком, в одной только толстой рубашке, понеслась, сбивая машины, распихивая пешеходов, и припала к очищенному окну ресторана. Оперлась пухлыми пальцами на тонкое стекло и горячими губами оставляла на нём белый, узорчатый пар. Она тоже смотрела вам в глаза, буквально пожирала своим переполненным любопытством. — …и я взглянула на вас в ответ. Моя душа в этот момент сидела в дорогом ресторане. Статный мужчина рядом рассказывал ей какую-то очень занимательную, и наверняка важную историю из его детства, но она его не слушала… Я размешивала маленькой, до зеркального блеска начищенной, ложкой горячий, ещё дымящийся шоколад и наблюдала за тем, какая спираль создается от легкого покачивания руки. И также отмечала как быстро исчезал прекрасный рисунок как только движение останавливалось. Потом он говорил про работу… Говорил так много, что на какой-то момент мои брови сдвинулись дугой, а рука дернулась, резко проткнув вилкой воздушный крем пироженого. Я поняла, что нахожусь с человеком, для которого самой главной женщиной в жизни будет работа. И что, каким бы хорошим мужем он ни был, сколько подарков не дарил, сколько бы комплиментов, добрых слов не говорил, сколько возможного внимания бы не уделял, я всё равно всегда буду чувствовать себя одиноко. Тут у него зазвонил телефон. Моя душа облегченно вздохнула от счастья, что у неё есть хотя бы десять минут на уединение только с самой собой. И…я взглянула в окно. На остановке стояло много людей, но мою душу привлекла только одна девушка. Грубые ботинки, потертое черное пальто, вздернутый нос, уткнутый в плотно-замотанный шарф, дл… — Если нос был спрятан, то откуда ты могла знать его форму?.. — …а? я, а я не знаю, в общем, я чувствовала что он именно такой формы! Длинные рыжие волосы и уставший взгляд холодных глаз, упершийся в дорогу…ты, то есть вы, выглядели воинственно враждебно, но в эти секунды, когда вы смотрели на вязкую грязь, думая о своём, ощущалась невыразимая грусть в глазах. Моя душа не менее любопытна. Я смотрела на вас, разглядывая каждую деталь, запечатывая её в памяти. И печально подумала о том, что вы ни за что не взгляните на меня в ответ. Но вдруг, вы посмотрели на меня. Уставились самым жадным и самым насмехающимся взглядом на свете… — У вас были такие большие, невинные глаза, прям как у ребёнка, которого как будто неожиданно застали за его любимым, но тайным занятием. — отчего я отвела взгляд, подумала, что это шутка. — А моя душа уже дышала напротив вас, её препятствием было лишь тонкое, прозрачное стекло. — Моя душа запоздала…отчего кинулась к вам в своих блестящих, легких туфлях. Неслась, зацепляясь шелковым платьем за деревья, столбы, трамвайные прутья…но почему-то споткнулась о чью-то худую, мешающуюся ногу. И упала прямо вам в руки. А вы будто опешили, напугались. И иступлено глядели на это… — искрящее чудо? Я просто не знала, что такое бывает. Когда смотришь на человека.и что-то внутри не утихает. Все такие одинаковые, а вы были до скрежета в зубах чисты передо мной… — То есть по итогу…наши души были далеко друг от друга? — Так получилось. Увы, не обессудьте. Комната застыла в ностальгической и немного печальной тишине. Диалог перешёл на шепот. Женский голос сказал: — Вы думаете, это конец истории? — немного насмешливо, с хитрицой произнес низковатый голос. — я…не знаю, у тебя есть продолжение? — спросил более нежный и тихий голосок. Тут немного дверь шкафа приоткрылась. Большие, но мягкие ладони мяли в руках жухлую, тонкую бумагу. Темный силуэт широких плеч пододвинулся, и появилась блондинистая голова, и лицо…такое красивое. Маленькое, аккуратненькое личико с огромными, каре-зелеными, блестящими глазами-блюдцами, которые не отрывали мерцающего взгляда от человека с короткими волосами игреневого цвета. В мгновение, рыжие пряди резко встрепенулись. И холодные, голубые глаза злобно устремились на небольшую щель приоткрытой шкафной дверцы. В этих глазах было видно не только подозрительность, искреннее недоверие, но и крохотная злоба, которая явно лучше всех ощущала, что что-то в этой комнате было не так. Но конечно же, как обычно и происходит с подобными эмоциями, её решили придушить на время, чтобы не портить момент… Заиграла музыка. Пластинка очаровательно шипела, добавляла «strangers in the night exchanging glances wandering the night» ещё более винтажный и особый оттенок. Снова шуршание листа. — Можно я кое-что тебе прочту? — осторожно спросил, будучи самоуверенный голос. — Конечно можно — прошептала девушка и обвила тонкими руками длинную шею. Случайно со страху пару свечей потухли. В комнате становилось всё темнее и темнее. Событие, происходящее в этот роковой день, в этом злосчастном доме, в этой несчастной комнате, постепенно размывалось, как бы существуя в этой темноте, отдельно, далеко далеко ото всех… И низковатый, сладкий голос начал тихо читать: — «Я надеваю наизнанку рубашку. Я кладу тебя в мягкий кармашек. Чтобы у самого сердца, у самого стука, Всегда чтобы рядом. Чтобы со мной…» Улыбка не могла сойти с алых губ. Все четыре руки переплелись, соединились в единую тесную нить. Хрупкое тело нежно прижалось к сильному, теплому телу (у которого, кстати, бешено, словно несущиеся колеса поезда, билось сердце) и они медленно танцевали в такт музыке. Заставшие в улыбке губы невесомо поцеловали белую шею, в знак благодарности. После стиха голос продолжил: — Так вот.знаешь что было дальше с нашими душами? Когда они оказались далеко друг от друга? Они ракетным бегом подбежали друг к другу, крепко накрепко вцепились и закружились в танце — «Слишком сильно, к сожалению, они закружились» — мысленно подумала она. — Под самую романтичную песню Фрэнка Синатры. А сверху, словно дождем или снегом, сыпался соленый и сладкий…попкорн… — Ну, это ты уже слишком нафантазировала. — Почему же? И тут же на пшеничные длинные локоны обрушилось ведро самого разного золотого, душистого попкорна, хрустящего даже в полёте. Смех пропрыгал по каждой стене, прозвенел в хрустальной люстре, прошуршал в кровати и влетел в приотрытый шкаф, вызывая застенчивую улыбку даже у тайного слушателя. — Что ты делаешь! — Исполняю нашу негласную, давнюю мечту. Большие мягкие руки обвились цепкими пальцами вокруг тонкой талии. И лазурные глаза буквально лизали желтый мёд охристых топазов под пушистыми ресницами стоящих впереди. Часы пробили ровно полночь и дрожащие, болезненные уста накрыли, покалывая как будто бы током, пухлые губы. И, казалось бы, этот сладкий поцелуй можно было бы сохранить, остановить, как единственный самый счастливый и самый лучший момент в их жизни, но, к сожалению, время не ставится на паузу и никогда не возвращается снова… Ни один поцелуй никогда не будет похож на предыдущий, ведь, особенно в любви вкус пресности и насыщённости просто невыносим. Ощущения могут казаться хуже или лучше, но никогда, никогда не будут одинаковы. Как только до этого любимые губы становятся безвкусными — любовь превращается в омерзительную, завистливую привязанность или эмоционально-окрашенную дружбу, которая не приносит ни счастья, ни смысла жизни…только ощущение опустошенности, которое лишь усугубляется тем, что для одиночества ты даже не один, а значит и виденной причины для него, казалось бы, нет. Когда тебе становится одиноко среди тех, кто тебе ближе всего, это действительно грустно. Позже, влюбленные, смеясь, не отцепляли друг от друга руки, выбежали на балкон. Они были счастливы, что наконец-то они получили то уединение, ту близость, которой им всё это время не хватало…сейчас они будто бы действительно добежали друг до друга через ту дорогу в день их первой встречи. Любуясь ночным небом, город дышал шипучей, морозной свободой, которая казалось вот вот выскочит из рук. Ненавязчивый теплый ветер развивал невесомые шторы, как бы нашептывал им комплименты, отчего те так прелестно смущались легкой тканью. Музыка кончилась. Холод тишины неприятно мурашил шею. Когда они снова вернулись в комнату, дверь шкафа была открыта.