Caduceus (Кадуций)

Худые ножки босиком бежали по холодной каменной лестнице. И судорожно дрожащая маленькая рука крепко держала затроганный поручень. Сердце маленького Геры билось очень сильно, ему казалось, что он увидел не то чтобы что-то неправильное. Ему казалось, что он стал свидетелем чего-то слишком личного, секретного…он познал тайну, которая теперь является и его тайной в том числе. Мальчик совсем опешил, когда перед его напуганными, округлыми глазами предстал Петр Андреевич Вишневский. Высокий, в голубовато-сером костюме (хорошо сидящим на широких плечах), с рыжей, пышной, грамотно уложенной гривой мужчина. Массивный, благородный профиль и крупная челюсть с акульей улыбкой. Он был самым настоящим человеком-картинкой, в какой бы ситуации он не находился он всегда будет обаятелен и привлекателен для окружающих, и конечно, такая генетическая лесть доставляла ему большое удовольствие. И верно говорят, что дети чувствуют больше взрослых, по тому как устало сначала поглядели на мальчика эти васильковые глаза, и с какой вялостью утонченная, с блестящими волосками рука достала ключи из кармана, Гера понял, что господин Вишневский был вечером явно не в духе после тяжело дня. Петр Андреевич за мгновение разглядел всего худенького еврейского ангелочка в атласной пижаме, и не понимал почему он был без…носков, ботинок, почему в его карих глазах искрится испуг? Он опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с ребенком. И наиграно улыбнувшись, он ласково спросил: — Гермес, что случилось, малыш? Время уже двенадцатый час, ты уже давно должен быть в объятиях дядюшки Морфея — слегка усмехнулся и потеребил чернильную голову. Гера совершенно не знал, что ответить. — У тебя что-то случилось? А то выглядишь ещё белее, чем обычно. — господин Вишневский пристально смотрел в бусинные глаза с улыбкой и всё пытался как бы выловить из этой бездны хотя бы слово. — Ну что ж, стесненный молодой человек, — мягко взял его за руку. — пойдемте тогда к тёте Талии вместе, если она не знает о твоем тайном похождении, а это я думаю наверняка так, не думаю что она будет рада увидеть тебя утром спящим на диване в фойе, верно? Мальчик неохотно держал его за руку и специально шёл медленней. Как он мог ответить ему о том, что только что произошло? Что он ему скажет? «Я видел как ваша жена поцеловалась с какой-то девушкой»? Да и ситуация усугублялась не только тем, что тётя Тая с кем-то там чем-то занималась, а тем, что Гера не очень любил Петра Андреевича, и был скорее на запретной стороне, чем на стороне «вечнозанятого джентельмена», поэтому всей душой не хотел впускать господина Вишневского в квартиру. Маленькие капли пота выступили на узком лбу при звоне ключей. Гера понял, что у него не остается ничего кроме как перегородить ему путь. Он обогнал господина; больно и глухо стукнулся головой о дверь при повороте, и растопырив ноги с руками грозно смотрел на Вишневского. Петр Андреевич удивился, и в его удивлении проскользнул гнев, который быстро спрятался за привычной доброжелательностью: — Ты что решил поиграть? Извини дорогой, но я не в настроении, чтобы играть с тобой, отойди пожалуйста, я открою дверь. — с натянутой улыбкой проговорил он и решительно ступил вперед. Мальчику показалось, что его давят не только словами, но и будто бы физически. Гермес отрицательно помотал головой. Этот мужчина умел очень хорошо скрывать свои эмоции, но чувствительной натуре Геры также хорошо ощущались истинные эмоции людей. И тут Гермеса охватил страх. Петр Андреевич смотрел на него сквозь наивную детскую дрожь, он почувствовал кое-что… Большая рука очень грубо, сжимая в своей хватке маленькое плечо, толкает мальчика, что тот еле устоял на спичечных ногах. — Извини. — сухо ответил он и со звериной силой одергивает ручку. Розовые губы Геры задрожали. С напором и грохотом врывается в квартиру уже не мужчина… а что-то скрюченное, злое, нависшее над всем, словно голодный зверь. Он дикими глазами рассматривал комнату, пытаясь зацепится за какую-нибудь раскрывающую всё улику…как вдруг увидел в проеме спальни, мягко освещенную желто-оранжевым светом свечей, с шелковыми, ещё никогда так сильно сверкающими, золотистыми волосами, Талию Александровну Вишневскую. Совсем небольшого роста и с аккуратным, миниатюрным телосложением девушку, которая стояла словно кукла. Скрестив хрупкие руки на груди, она всеми силами пыталась не показывать беспокойство. Увидев жену, Петр Андреевич мгновенно преобразился; выпрямил стан, словно оловянный солдатик по приказу оловянного генерала, расслабил напряженные руки, облизал искривленные гневом губы и выдохнул. Опустил голову вниз и поднял заново вверх — и вот он уже смотрел на неё более человечно и более снисходительно. Она уж было открыла рот, чтобы объясниться, как из спальни вышла та самая разоблачающая деталь… Из комнаты вышла особа. Высокая, с гордым драконьим взглядом и огненными короткими волосами девушка. Петр Андреевич лишь слегка вздернул подбородок и расплылся в гадкой, насмехающейся улыбке, перебегая глазами смотря то на неё, то на жену. И не менее мерзко рассмеялся…почему? Да потому что он прекрасно понимал что происходит и также понимал, что смотрит на точную копию себя, только в женском обличии. Она была вылитый он сам, только даже немного лучше. Петр Андреевич ходил вокруг неё как хищник, чувствующий конкуренцию. Кажется, впервые за долгое время Вишневский почувствовал угрозу, почувствовал себя неуверенно. Он знал как противостоять тем, кто его сильнее, и как одолевать тех, кто слабее. Но что делать со своим собственным отражением он и никогда и не предполагал. Особа сверлила его холодными глазами. Он делал тоже самое в ответ. Спустя несколько секунд, она так посмотрела на него, надменно дернув бровью, что он оскорбился, поэтому решил, что лучше напасть первым, дабы сохранить своё превосходство в столь хрупкой ситуации. Выпятив вперед грудь, он практически вплотную встал к своей копии, отчего, конечно, она смутилась и на её лице кричало недоумение. — Как вас…зовут? — тихо и очень спокойно, без капли злости спросил он у девушки. — Милый, не надо, пожалуйста. — немного жалостно попросила Талия. Талия Александровна в принципе отличалась своей проницательностью (особенно, что касаясь в понимании человеческой натуры) и своего мужа, конечно же, знала как облупленного. «Он — человек всегда добивающихся своих целей, и, к сожалению, добивающийся их не всегда правильными способами» — сказала бы госпожа Вишневская. Безумно притягательный и дружелюбный, но настоящий аспид, если встать на его пути. — Адрианна Шерер. — также спокойно, как и он, ответила особа. — Андрианна, — специально неправильно произнес её имя Вишневский — иностранка? Откуда вы родом? — Из Диснейленда. — холодно сдерзила Дара. — Вас ведь совершенно не волнует, откуда я родом, верно Петр Андреевич? Вишневский на несколько секунд задержал озлобленный взгляд на Талии. Его положение оказалось намного более неустойчивым, чем он мог ожидать. Ему неизвестно об этой самоотверженной даме ничего, но та видимо знала о нем предостаточно, чтобы уколоть. И в своей неуверенности в тот момент, он, конечно же, винил жену. — Почему же не волнует? Наоборот, меня очень интересует узнать как можно больше о человеке, понравившегося моей жене! — с напором, увеличивая громкость своей саркастичной интонации, говорил Вишневский. Шерер ухмыльнулась в ответ на его мужскую истерию. — Чем вы занимались в моё отсутствие? — спросил он, уже багровея в лице. Тут Дара засмеялась. Этого уж точно не нужно было делать. Талия лишь испуганно посмотрела, так как она знала, на что способен муж в порыве злости, но и также она чувствовала себя бессильной, как будто ничего не может исправить. — Вам смешно, да? Хах… — тут Петр Андреевич случайно взглядом увидел маленькую фигуру. И только в его голову могла прийти такая гадкая мысль. Вишневский больно схватил мальчика за тонкое запястье и потащил его за собой; сел на стул. — Интересно — насильно усаживал мальчика к себе на колени и продолжал говорить — а что мне сейчас расскажет Гермес на этот счет, м? — он лишь крепко сжимал ладонь и сверлил глазами детские, персиковые щеки. — Ты же что-то видел дорогой, верно? — слегка разжимал хватку в качестве вознаграждения — Ты выглядел таким напуганным. Там, внизу. Поделись же о том, что тебя так взволновало, я ведь переживаю за тебя. — совсем расслабил руку, и уже мягко держал крошечную ладонь. По всему лицу Геры блестящими змейками лились горючие, крупные слезы. Талия почувствовала себя таким же ребенком, и ей стало очень страшно от всего, что происходит и произойдет. Ноющее чувство где-то под ребрами, которое не дает покоя, оно всё ноет и ноет, как бы ты не пытался его успокоить. Чувство надвигающийся катастрофы. — Я.я не знаю. — сквозь слезы и ужасное напряжение говорил Гермес. — Ах.не уж то и ты меня обманываешь? — чуть приподнял его за подбородок. Адрианна стояла как оцепеневшая, смотря на эту картину, совершенно не ожидая увидеть такое… Гермес плакал всё сильнее, не видя из-за переполненных водой глаз буквально ничего. Он взглянул на свою тётю самыми жалостными глазами на свете, та медленно кивнула ему в ответ. Как бы дала своё разрешение и ответственность, за сказанные им следующие слова (она просто понимала, что Вишневский не отпустит его, пока не услышит то, что хочет знать), и также дала понять, что не оставит эту ситуацию таковой. Набравшись смелости, Гера с дрожащей грудью произнес: — они п.п. — он буквально выдавливал слова из своих губ. — Что же? — самым отвратительным, спокойным тоном спрашивал Вишневский. — Поце. — совсем тихо говорил мальчик. — Довольно! — резко напуганное лицо Талии превратилось в выражение лица самого настоящего дьявола. Прямые брови приобрели форму угловатую, страшно неземную, а в глазах искрился тот самый огонь, которым подтапливают сам ад. Она со всей злости ударяет смачным шлепком Вишневского по скуле, и какой-то невероятной силой забирает мальчика от него. — Нельзя издеваться над теми, кто ни в чем не виноват! — очень строгим и даже пугающим голосом поддержала её Дара. Петр Андреевич лишь несколько секунд растеряно хлопал глазами, а потом встал и со всевозможным гневом накинулся на Шерер. Талия спрятала мальчика на кухне. Вишневский и Шерер огрызались друг на друга, как голодные собаки. Разговаривали так, будто бы соревновались в своем интеллекте, остроумии, совершено забыв о том, почему они действительно ссорятся… Это было похоже на конкурс, в котором они мерились силой, чтобы понять кто же достойнее (а точнее, скорее оба хотели потешить своё самолюбие). Талия не говорила ни слова. Ей было больно смотреть на то, как двое её любимых людей буквально хотят разорвать друг друга. Столько злобы, ревностной злобы, из-за того что они не могут её поделить. Она держала всё в секрете от мужа, не потому что ей этого так хотелось, а потому что думала, что её любви правда хватит на всех. И при ином раскладе этот разговор мог бы быть мирным, а не страдальчески расторопным и грубым. Но горячо она любила таких людей, которые не хотят «делиться». Им начало не хватать того, что они имеют, хотя необходимости в этом, по сути, не было никакой. Они сцепились морально друг в друга как хищники, так как горделивость и эгоизм обоих никак не позволял им выйти из этой квартиры пораженными. Распсиховавщись, мисс Шерер вышла на балкон, еле держала в руках сигарету и также еле её закурила. Она не любила курить, лишь давилась дымом, только ради того чтобы успеть обдумать всё то, что происходит вокруг неё, и мнимо успокоить бушующие нервы. Казалось, что ситуация не могла быть ещё хуже. Вишневский обернулся к своей жене; он орал на неё и судорожно размахивал руками из стороны в сторону (Не волнуйтесь, он никогда не сможет ударить. Талия была всем в его испорченном, жадном сердце, поэтому как бы он не злился на неё, он всё равно никогда не сможет нанести ей настоящую боль. Хотя возможно у него банально не хватало на это смелости.). Крики от возмущения Петра Андреевича были слышны даже на улице. «Да как ты смеешь!», «Ещё и ребенок всё это видел!», «Отвратительно!», «Опять история повторяется!». Дара оперлась головой о холодный подоконник, думая о том, чтобы это всё поскорее закончилось, а потом вспомнила, что это и есть её жизнь. И это мучение не закончится никогда. По ночной улице не ходило ни души, как вдруг она увидела девушку. Сложно было разглядеть в темноте эту метисскую натуру. Смугловатая кожа, каштановые короткие волосы с небрежной челкой и длинный, острый по-птичьему нос с кольцом в крыле. Сердце Шерер чуть не остановилось. Девушка взглянула на неё абсолютно безмятежным взглядом. Полузакрытые веки и кофейные глаза не выражали абсолютно ничего, но Дара почему-то увидела в них осуждение. Она обезумивши смотрела вниз и даже перестала дышать. А девушка лишь моментно посмотрела на балкон и пошла дальше. Шерер обозналась. Гостье стало очень стыдно, чувство вины буквально начало пожирать изнутри всё живое и весь рассудок. Страх заколол всё тело, словно иголками, и её мысли говорили лишь о том, что это всё — большая ошибка. Огромнейшая и бессмысленная ошибка. Голова покрылась как будто дымом. В стеклянных глазах начало темнеть. Тревога одолевала каждую клеточку, казалось бы, такого смелого тела. Дара зашла обратно в комнату, все звуки смешивались в один гремящий гул; закружилась голова, а глаза непроизвольно краснели и слезились. Она, даже не взглянув на Талию и Вишневского, подошла к входной двери. Дрожащими руками накинула пальто и протолкнула уже несущиеся ноги в ботинки, не зашнуровывая их. Прозвучал характерный «Щёлк». На это Талия просто смотрела молча. Ей не было ни грустно, ни горестно, ни страшно. Просто резко кольнуло где-то в груди, под сердцем. Это съедающая пустота снова вырвалась наружу и снова заполоняла каждый сантиметр небольшого, измученного тела. Снова гордо, по центру грудной клетки, села худое, исковерканное тело, оно снова закурило потухшую сигарету, и отравляла легкие седым дымом. Широко расставило длинные ноги и расслабило лоснящийся галстук. Господин одиночество снова сел на свой любимый трон в хрупкой душе. Ком в горле перекрыл дыхание и под кадыком начало противно шипеть, ведь самое страшное, что она могла услышать, был тот самый Щёлк. Этот звук был сравним с выстрелом. Законченность, причем.неприятная, резкая, короткая законченность. Звук неизбежного и трагически упущенного. Если бы металлический механизм дверной щеколды перекроился в облик пистолетческий, и настоящая пуля по-настоящему вылетела, Талия больше всего бы хотела, чтобы пуля попала ей в то самое место, где главенствует одиночество. Потому что терпеть такие муки не может никто. В агонии и страхе Адрианна Шерер покинула квартиру Вишневских. — Вот видишь! Видишь! А я тебе что говорил? Помнишь? Ты никому из них никогда не будешь нужна. — сказал весь вспыхнутый, как огонь, Вишневский. — Ты до глупости твердолобая, упрямая дура! Дурой была, ею навсегда и останешься! Он забрал сигары с кофейного столика, накинул пальто и так как он даже не разувался, просто вышел из квартиры, громко хлопнул дверью. Тая сползла на пол и свернулась в живой, еле дышащий комок. И горько заплакала. Весь вечер она держала в себе эти накипевшие горем слёзы, чтобы те могли потом вылиться целыми океанами. Она уже давно не обращала внимание на злобные слова мужа, ведь глубокого смысла в них нет и никогда не было, в них была провокация и действие, на которое он всегда нацеливался. Значение он никогда не придавал тому, что было неощутимо. Талия зашла на кухню и увидела сплюстного в углу мальчика. Её лицо было всё красное и опухшее от горя, а из глаз неотвратимо ручьями лились серебряные слезы. Громко падающие из огромных глазных блюдец. Они также смачно шлепались на платье, оставляя темные следы. Он обернулся к ней, и он выглядел точь-в-точь как она. Замученный, уставший взгляд, наполненный грустью других, которую он, к сожалению, ощущал. Талия обняла Гермеса со всей своей нежностью и болью, сверлящей в голове. И с разрывающимся сердцем, высоко, как брошенный щенок, заныла, уткнув голову в грудь маленького мальчика. Гера, будто бы понимая каждое её лопнувшее чувство, тоже заплакал, но тихо и более скрыто, вцепляясь маленькими пальчиками в пшеничные, тусклые волосы. Так они сидели, свернувшись и заснувши друг на друге на кухне. Часы стукнули три часа ночи, как раз к тому времени господин Вишневский вернулся домой. Он вошёл на кухню, подошел к жене, крепко обнял её худое тело и унес в спальню.