Ее сила...

Выйдя из дамской комнаты после благополучно проведённого ритуала под названием «попудрить носик», Лина уверенным шагом направилась в сторону гримерной, желая поскорее сменить гардероб и, наконец, отправиться домой. В свою съемную, но уже родную квартиру, где можно будет крепко-крепко обнять Луну и залезть в горячую пенную ванну, чтобы смыть c себя этот дурацкий, поистине сумасшедший денек. Сегодняшний день выдался и впрямь нелегким — удивительно, но съёмки готических залов (а их было решено снять несколько), вымотали её ничуть не меньше испытаний на кладбище: нескончаемые построения, прогулки до старинного особняка и обратно, новые и новые испытания от Башарова, наверное, могли свести с ума кого угодно. Возможно именно поэтому атмосфера в готическом зале раскалилась до состояния сковородки на сильном огне: каждый из участников новой «Битвы», казалось, норовил вцепиться в глотку другому, заявившему о том, что именно он займёт первое место. Впрочем, Лине, мудро предпочетшей держаться в стороне от этого безумия, почти не досталось — в отличие от высокой, красивой (чего греха таить?) зеленоглазой брюнетки, носившей с ней одно имя. Конечно, ей не стоило бы лезть к цыганской колдунье Иман с вопросом об её колдовской традиции, но называть Изосимову «краковской колбасой» с ее стороны было, безусловно, слишком! Как, впрочем, и со стороны Влада сыпать в лицо деревенской ведьме всякую дрянь, при этом с милой улыбкой сообщая, что теперь дожить до финала ей не светит. Лине, не терпящей несправедливости ни в каком ее проявлении, стало дико обидно за женщину — и так она нехило натерпелась на багажнике от ведущих и наблюдателей, затеявших эти чёртовы «игры на выживание»! Джебисашвили сперва не поверила, услышав восторженный рассказ кого-то из съёмочной бригады о мегакрутом сенсе, нашедшем человека в багажнике аж с мешком на голове, приняв это за очередной глупый слух. Узнав правду немногим позже, Лина была в шоке, но отнюдь не от охрененных способностей Ангелины (хотя они у неё и имелись), а от безобразия, что творилось тогда на съёмочной площадке! Какого черта они это затеяли? Но самое главное и удивительное — какого черта согласилась на это сама Изосимова? Она вполне могла бы покрыть их всех благим матом, развернуться и уйти — тем более, что она с первой попытки нашла человека — а значит, место в дюжине сильнейших ей было гарантировано! Нет же! Нужно было проявить упрямство — стальную, непоколебимую силу, которая и так чувствовалась в ней, да что там — фонила за несколько метров… Ещё на подходе к комнате ожиданий, через которую и пролегал путь в гримерку, Джебисашвили заслышала звуки до боли знакомых, вызывающе громких голосов, определить обладателей которых не составляло труда. … — Через полгода и посмотрим, милый мой, — вальяжно закинув ногу на ногу, Изосимова почти по-королевски восседала на краю черного кожаного дивана, плотоядно, точно дикая кошка или пантера, поблескивая зеленью насмешливых, не по-людски — по-ведьмински завораживающих глаз. — А чего смотреть-то? Все и так понятно уже, — в собственной манере тараторил Череватый, небрежно бросая в сумку свои магические пожитки. — Сил у вас не будет, уважаемая, на то, чтобы с кровати подняться, не то, чтобы финальные испытания проходить… Да ведь? — он повернулся к стоящему невдалеке Платонову, который лишь беспомощно пожал плечами в жесте «решайте, мол, сами». Лина так и застыла на месте, отчего-то не находя в себе сил пройти мимо двух переругивающихся конкурентов. Впрочем, ни один из них не обратил на девушку никакого внимания, продолжая доказывать оппоненту свою силу и свою правоту. — Сила моя всегда со мной, со мной и останется, — на губах Изосимовой заиграла коварная, леденящая кровь усмешка, а взгляд вдруг потянулся к Лине, которую она, как оказалось, все же заметила. — Извести он меня решил, это ж надо? — Нет мне смысла вас изводить никакого абсолютно, — Влад закинул сумку на плечо. Его лицо расплылось в совершенно дьявольской улыбке — ну чисто сам демон Толик пожаловал! — Вас ваши же тараканы изведут. Те самые, которые на вашей личной жизни крест поставили уже много лет как… Безмятежная, непринужденная атмосфера малолюдной комнаты ожидания разлетелась вдребезги, точно хрустальная ваза на праздничном столе. Наверное, эту самую вазу сейчас напоминало лицо Изосимовой. Казалось, оно вот-вот треснет по швам от злой, слишком неестественной ухмылки, за которой, верно, отчаянно пыталась спрятаться гримаса растерянности и боли. — Любезный мой, ты разум потерял? Или страх всякий? — мелодичный, заливистый смех с уже явно прослеживающимися в нем нотками истерики ударил по стенам комнатки жутким, душераздирающим эхом. — Сам ты крест на себе поставишь своими словами! Закопаешься в земле погостной! — она не переставала смеяться, и этот смех звенел в ушах, убивал, сводил с ума, вызывая острое, непреодолимое желание покинуть это прежде милое местечко, ставшее теперь дико неуютным. Эмпатичный и миролюбивый Платонов, впрочем, так и поспешил сделать, напоследок показав присутствующим что-то вроде короткого прощального жеста. Лине тоже нужно было уходить. Нет. У нее есть ещё одно дело. Вернее, два. Теперь. Не в силах более смотреть на это безумие, она схватила Влада под локоть и утащила его в один из укромных уголков комнаты. — Ты охуел? — тихо, но достаточно сурово, (очень хотелось на это надеяться!) прошипела Джебисашвили. — Да чего ты, Линок? На «Битве» все средства хороши, — бесстыдно, во весь рот улыбался мерзавец. — Тебе же проще будет, если она подпортится. На второе место точно сможешь рассчитывать… Лина не знала, донеслись ли его насмешливые слова до ушей деревенской ведьмы, но боковым зрением увидела, как она резко, неестественно резко для такой размеренной неторопливой женщины схватила сумку и пулей вылетела из комнаты. «Блять!» — мысленно махнув рукой на чернокнижника и его грязные методы по устранению конкурентов, медиум бросилась в гримерную, чтобы наконец переодеться и покинуть пределы этого душного здания, ступив в темноту прохладной летней ночи, в которой уже успела затеряться ее тезка… Впрочем, окончательно раствориться во мраке у нее не получилось. По крайней мере, от Лины, которая, едва сделав шаг за ворота величественного старинного особняка, тотчас приметила у дороги знакомый силуэт. Очевидно, Ангелина ждала такси. Собственно, Джебисашвили вынуждена была присоединиться к ней, ведь для Артёма новый крутой заказ как всегда оказался важнее, чем священная необходимость забрать любимую и пиздец как уставшую от бесконечных съёмок супругу домой! Девушка понимала, что он вынужден много работать, чтобы обеспечить им с Луной как можно более комфортное существование, только вот дома он стал появляться все реже, и Лина уже не могла не чувствовать возникшей между ними эмоциональной пропасти, с каждым днем становящейся все шире и шире… Лине вдруг захотелось курить — несмотря на то, с этой дурной привычкой она рассталась ещё до рождения дочери. Наверное правду говорят: бывших курильщиков не бывает. Блять! Словно по злому умыслу судьбы или пресловутому закону подлости, в нос ударил до боли знакомый запах табака, разжигая яростное, казалось, давно позабытое желание и буквально снося крышу… Едва ли осознавая последствия своих действий, как, впрочем, и осознавая сами действия, Лина на автомате выхватила сигарету из тонких пальчиков соперницы, лёгким и незамысловатым движением отправив её в урну… Девушка поняла что случилось, лишь увидев чайно-зеленые глаза Изосимовой, сверкнувшие в темноте ночи ярким, неистовым пламенем. — Тоже меня извести хочешь? — в её грудном, тягучем голосе сейчас можно было услышать нотки усталости и ещё не до конца выветрившейся истерики. — Извини, — осеклась Джебисашвили. Взгляд ведьмы устремился куда-то в сторону. Она не горела желанием идти на какой-либо мало-мальский контакт, и это отчего-то безумно злило. Разговор был необходим — и прежде всего, самой Ангелине. — Ты же не обратила внимания на эти глупости? — осторожно начала девушка. Изосимова молчала, и не думая вступать в диалог. Медиум начала заводиться. — Ты же сильная, опытная ведьма, мать твою! Ты же не будешь слушать какого-то подростка-чернокнижника, у которого молоко-то на губах не обсохло! — наверное, это прозвучало экспрессивно. Но зато возымело нужный эффект, и Изосимова повернула голову. В цепком насмешливом взгляде отразились безнадега и… беспомощность? — Я и не слушаю его. Но ты-то слушаешь. И он говорит очень правильные для тебя вещи. Без меня твои шансы на победу станут значительно больше. И ты сама это понимаешь, — она говорила обреченно, монотонно, и эта нарочитая неспешность стягивала все внутренности безжалостной, тугой воронкой. Хотелось заорать, а лучше — влепить ей хорошую оплеуху, чтобы наконец прервать это мучительное безумие! Но девушка терпела — очень уж ей хотелось узнать, куда приведет эта идиотско-логическая цепочка, выстроенная в голове Изосимовой ей самой же. — Ты б ритуалила с ним, верно? Если б умела. Если бы была настоящей ведьмой, — женщина прищурилась, точно пытаясь заглянуть в самую суть, в самую душу Лины. — Но ты — не ведьма. Сильна, но ведьмой я тебя назвать не могу. И силы ведьмы в тебе не ощущается… — Блять! — Джебисашвили в бессилии подняла глаза к ночному тёмному небу, на котором, к сожалению, не наблюдалось звёзд. Космическая идиотка! И как ей что-то можно доказать?! А главное — есть ли смысл что-то доказывать этой наглой, высокомерной особе? Ведьма она, блять! Тоже мне, бабка-Ежка выискалась! — Во-первых, я ведьма, — в волнении расхаживая вокруг Ангелины, по порядку начала отвечать она. — Да, быть может, я не хочу охватывать весь спектр ведических практик, но это не значит, что я ничего не умею. Это раз! И два — я веду честную борьбу и никогда не буду заниматься устранением соперников грязными способами! — она остановилась, как можно внимательнее и проникновеннее заглядывая в потухшие чайно-зеленые очи. — Пойми, я не Влад. Я не стану давить на больное. Это метод для слабаков, — Лина надеялась, что её голос прозвучит мягко, располагающе. Что он, родником чистого разума проникнув в голову Ангелины, смоет оттуда все дурные и глупые мысли. Только губы женщины скривились в уже знакомой ухмылке, отзывающейся незажившей, ноющей раной и возвращающей к тому, от чего так отчаянно пытались уйти. — Нет во меня никакой боли! Ясно вам! — её голос ревел во тьме ночи мотором адской смертоносной машины. Лина видела — соперница на грани. И нужно было что-то делать. Говорить какие-то пустые, нелепые слова. Кричать. В конце концов, просто отойти подальше, предоставив женщине долгожданный шанс наконец выплеснуть всю боль наружу — вдали от посторонних глаз. И последняя идея казалась вполне себе неплохой. Да ведь? Да нихуя! Не в силах более смотреть на мучения женщины Джебисашвили легко и просто, точно бы перед ней стояла не соперница, а убитая горем участница одного из испытаний, подошла ближе, в один момент заключив её в крепкие, отчаянные объятия. Не было никаких пустых, ненужных слов — утешения или сочувствия. Только тонкие руки, мягко проходящие по судорожно подрагивающей спине в нежном, почти невесомом поглаживании. Голова, так естественно и трогательно пристроившаяся у неё на плече, теперь так просто и великодушно вбирающем в себя все, так долго и тщательно скрываемые переживания суровой северной колдуньи. Обиды. Боль. И абсолютное, совершеннейшее одиночество, которое теперь не казалось таким глубоким и безраздельным... Лина знала это точно. Как знала и Ангелина, которая, вволю проплакавшись и немного придя в себя, резко отстранилась, вскинув на девушку опухшие измученные очи. — Что это было? — грудной, размеренный голос соперницы в первый раз, кажется, звучал так растерянно и… растрогано? И от этих непривычных, волнующе-мягких ноток хотелось растаять, растечься, точно мороженное на палящем солнышке. — Я просто показала тебе свою силу, — уверенно улыбнулась Джебисашвили, только сейчас поняв, что чуть подрагивающие руки женщины до сих пор покоятся в её ладонях и вовсе не пытаются вырваться из её плена. — Как видишь, для этого мне не нужно использовать какие-либо грязные приёмы. — Вижу я твои приемы. И, кажется, теперь понимаю, почему Ларионов отдаёт тебе все белые конверты. Ведьма, — до её ушей колокольным звоном донесся тот же мелодичный, чарующий смех — уже не режущий слух прежними истерическими нотками и наполняющий душу странным, доселе неведанным теплом. Впрочем, веселье длилось недолго. И очень скоро руки колдуньи оказались на свободе, а в глазах замелькали уже знакомые неприступные льдинки. — Ты сильна, я не сомневалась. Но ты еще не видела мою силу, — в чайно-зеленых глазах полыхнуло озорное, весёлое пламя, а на пухлых (манящих?) губах зазмеилась лёгкая, кокетливая улыбка, дающая недвусмысленное, но твердое обещание. — С удовольствием на это посмотрю, — дерзко, но тепло усмехнулась Лина, понимая, что не может оторвать глаз от этих проклятых, таких охуительных губ. Твою же мать! Еще и эти невероятные глаза, пламя в которых стремительно, неумолимо разрасталось, грозя обернуться полноценным пожаром, в котором, черт возьми, так хотелось сгореть… Блять, женщина, ты смерти моей хочешь? — Такая сильная ведьма вроде бы, а не понимаешь… — она замолчала, оставляя на своих устах легкую, пьянящую недосказанность и призывая к немедленным, решительным действием. Ну все, колдовка, сама напросилась! Возмущенная мысль пронеслась в воспаленном мозгу прежде, чем дрожащие, нетерпеливые губы осторожно, но уверенно коснулись мягких, столь притягательных уст, слившись с ними в нежном, головокружительном поцелуе, так просто, так естественно растворившим в себе все горести и печали… Обиды. Переживания. Отчаянные, пустые попытки доказать свое превосходство, в которых теперь не осталось смысла... Остались только они. Влюбленные. Растерянные. Безнадежно потерянные для этого глупого, суетного мира… Так просто и неожиданно нашедшиеся в объятиях друг друга. Нашедшие самих себя. Нашедшие свою истинную силу — ту, что сильнее любой, самой мощной магии… Ибо она и есть сама магия. — Ну что, теперь ты увидела мою силу, деточка? — поцелуй был давно прерван, а бесстыдная, обворожительная зелень зияла победным, еще более ярким и влекущим пламенем, требующим подтверждения и, возможно, продолжения? Женщина, ну ты совсем с ума сошла? Еще и меня свести хочешь! Впрочем, уже свела — и я, наверное, не против… — Не всю еще, не всю, Ангелина Юрьевна, — дразняще прикусила губу Джебисашвили, краем глаза замечая наконец-то подъехавшее (не прошло и года) такси. — Но скоро мы это исправим, — загадочно подмигнула Лина, незамысловатым жестом приглашая соперницу следовать за собой, уже направляющейся к ярко-красной «Приоре»…