Божество в костяной короне

Во тьме и крови всплывает знакомый, острый образ, и Люк видит корону поверх чужой головы: там кости и железо, а ещё она окроплена кровавым отблеском. Это настоящее уродство, сотканное из ужаса, поверженной плоти и горя. На это страшно смотреть. К этому страшно прикасаться и тем более склонять голову в покорности (но что тебе ещё остаётся, глупый мальчик?). Один единственный глаз сгорает рыжим углем, и Люк всем сердцем ощущает горечь и вину, ведь это так неправильно. Если бы не нож в руке, если бы не детская злоба и ошибка, то может быть они могли бы быть друзьями. Может быть-может быть. Как же он любит играть в эту горькую игру: "Может быть, могли бы быть" Кажется, руки снова в крови и песке, кажется, что внутри всё снова кричит. Дети – опасные создания, ведь их эмоции вспыхивают так сильно, что рушатся любые границы; они не умеют их правильно защищать и придерживаться чужих, не знают меру в "шутках" и поступках, не знают, что секундный импульс – и вот они здесь в пепелище взаимной ненависти. Эта рана, нанесенная из-за глупой вспышки, теперь потянется глубокой и ядовитой трещиной, а через года станет настоящей пропастью, ведь время никогда не лечит. Оно не спасло Эймонда, не поможет Люку. Если бы…Если бы нож скосился и оставил лишь шрам, Эймонд смог бы простить? Если бы, если бы он сдержался, смогли бы они удержаться от ненависти, выращенной в них ими же матерями? Ему смеются так искренне и колко, что Люк зажимается, а Эймонд только скалит клыки. Эймонд – жестокое божество. Его утешают кровью и кормят сердцами.

"Если я предложу тебе свое, ты остановишься в своём безумии?"

"О нет, я только захочу ещё"

— Ты – жестокий бог, — говорит вслух Люк. — Все боги жестоки. Поэтому они и боги, — так же громко говорит существо перед ним. Так они и смотрят друг на друга, во тьме и железе, когда в сон проникает немного больше света. Его кровавое божество сидит на ощетинившейся морде Железного трона (уродливая-уродливая вещь, голодная до крови и смерти) и склоняет голову к падающему пеплу. Это выглядит так, словно бы это просто дождь, а не тысячи невинных, вознесенных к небу через огонь и смерть. Люк оборачивается и смотрит на город: там лишь оплавленные развалины и тела-тела-тела (люди, лошади, драконы), кости-кости-кости и мечи. Много мечей. Можно собрать из них второй Железный трон (ему противно от этой мысли). Все былые герои и все былые драконы повержены и изуродованы, где-то там даже лежит он сам и даже прежний Эймонд под телом Вхагар. Их глаза слепы и мутны после смерти (были ли они ясными при жизни?), рты обезображены и черны от дыма и крови. Люку стыдно. Ему стыдно от того, что он тоже внёс лепту в это всеобщее безумие, ему ужасно стыдно, что он – причина, по которой маленький мальчик перегорел и возродился загнанным хищником (скоро он может стать настоящим чудовищем). Люк отворачивается от руин и смотрит вперёд, но трон пустой.

На нем некому сидеть – все, кто мог, лежат на горизонте.

— Мы можем остановить это? — Ты можешь попытаться. У его божества острые клыки и большие аппетиты и Люк послушно ступает к пустому трону, когда его зовут. Эймонд больше не сидит на нём, а стоит рядом на предпоследней ступени с протянутыми ладонями: они обрамлены серым цветом и когтями. Он весь серый от пепла, даже волосы блестят металлом, но глаз по-прежнему горит, как маленький огонёк. Люк засматривается на него дольше положенного.

"Почему я не могу просто убежать?"

Вопрос без ответа, потому что все и так все знают: Эймонд увидел чужое восхищение в первую же их встречу, в первую же секунду, когда влюбленные тёмные глаза опустились на его кожу, а Люк не стал отрицать (но никогда не говорил вслух – никто из них не говорил). Они оба молчали и только у младшего из них воспалялись и зудели мысли: “а что могло бы быть если…” (Эймонд чувствовал только смятение и толику удовольствия от поглаживания его гордыни). Он хотел бы быть ближе к собственному дяде. Он хотел бы чаще говорить с ним и может быть Эймонд учил бы его сражаться на мечах. Именно поэтому Люк послушно идет к Эймонду (нет, нет, не к нему, а к его кровавой и страшной версии; версии которую он так боится увидеть в настоящем). Эймонд красив, он опасен и прекрасен, ему следует носить корону (но не из мяса и железа) и править миром ("прости меня, матерь"). Им всем было бы хорошо в согласии: в конце концов они семья, но отравленная ядом обид и чрезвычайной гордыни. Матери было бы хорошо на Драконьем камне в кругу детей, Эйгону в вине и похоти, а Эймонду на троне в блеске славы (он её заслуживает, как никто другой). Они все могут быть живы: он мельком смотрит на кости и тела родных на горизонте и жмурится от боли. Слёзы блестят под ресницами, текут вниз и кусают губы. Кровавое божество в короне улыбается и раскрывает свой драконий рот: челюсти раздвигаются в сторону и обнажают огненную глотку с перекатывающимся клыкастым зобом. Наверное, это видят те, кого съедает дракон. Ему хватает секунды, чтобы пропасть в чужом горле, а затем и нутре, и на этом сон заканчивается.

* * *

Люк вскакивает на кровати, мокрый от пота и задыхающийся от страха. Воздух давит вокруг него ненормальным жаром и он дрожащими руками открывает окно, подставляя лицо ночному ветру. Вокруг нет пепла: он внимательно смотрит на Королевскую гавань, но не видит ни руин, ни мёртвых драконов. Мальчик с облегчением выдыхает и сползает по стенке, прислонившись к ней лбом. Он беззвучно хнычет и рассыпается изнутри, потому что знает: война придет. Король Визерис – единственная преграда перед семейной трагедией, но его кости слабеют с каждым днем, а дыхание утихает. Он скоро погибнет. Скоро начнётся кровавый танец драконов. Скоро все они будут лежать там, у руин столицы с пустым железным троном, радостным и сытым от ужасной бойни. Люк вытирает слёзы и пытается набраться воздуха. Кошмар ещё оседает на плечах, но уже слабеет, когда в голову проникает больше ночного ветра. Мальчик продолжает чувствовать влагу на щеках, даже не пытается её остановить, и медленно поднимается. Ему необходимо извиниться. Сегодняшним вечером будет семейный ужин, ему нужно вести себя достойно и наладить те забытые, кажется, утерянные связи с семьёй и в особенности с Эймондом. Люк должен наступить на горло страху и стыду, вскрыть старую, ещё воспаленную и неправильно сросшуюся, рану и все исправить. Он должен и он это сделает. Люк не имеет права допустить, чтобы их взаимная травма становилась всё больше – нужно закончить то, что он начал много лет назад и расставить всё по своим местам.