King and Lionheart

Adrian von Ziegler — Mirror of the Night

В эту ночь Артур Рэмбó, известный в узких кругах претендент на должность Главы Мафии, был убит. Именно его черепу предназначался первый выстрел, прозвучавший в этих стенах. Следом за ним вхолостую, в окно, прозвучал второй вместе со звоном разбитого стекла. Третий, последний, выстрел раздался аккурат через несколько секунд тишины, стоило только телу безвольно рухнуть на пол, словно бездушному мешку плоти и костей. Кровь растекалась из простреленной головы, пачкая поля слетевшей на пол шляпы и длинные тёмные волосы, скрывающие бледное и навсегда теперь оцепеневшее лицо с одним глазом — пуля вошла в глазницу и вышла с другой стороны черепа. Соперник был мёртв, а вместе с ним закончилась и многолетняя война за престол. Ветер завывал за мрачными стенами, колыша полы чёрного плаща. Лунный свет заливался в широкое помещение, растекаясь по полу острыми узорами из разбитого пулей окна и мешаясь с кровью. Красная лужа, в темноте кажущаяся густой и чёрной, вязкой, в которую ступишь — провалишься, как в ядовитую топь, медленно и неотвратимо мешалась с серебряным отблеском на ковре. В эту ночь прозвучало ровно три выстрела, ощутившиеся канонадой труб и горнов перед страшным вердиктом:

«Запомните этот день! В этот день произошло нечто ужасное…»

Чёрная фигура стояла, сгорбившись, над покачивающейся колыбелькой, упёршись руками в белых перчатках в деревянный её край. Широко раскрытыми тёмными, почти красными, глазами мужчина смотрел, как подвесная детская карусель с фигурками звёзд и солнца слабо раскачивалась из стороны в сторону под скулёж младенца, завёрнутого в одеяло. Ребёнка разбудил и испугал тот самый третий, последний, выстрел, жертва которого лежала у ног чёрной фигуры; тело женщины обмякло, ударилось о колыбель, чем встревожило младенца ещё больше, и упало на пол, истекая кровью из простреленной головы. Когда раздался звук разбитого окна, чёрная фигура мужчины вздрогнула и отшатнулась к стене, вынимая пистолет из-за пазухи чёрного плаща. Где-то в глубине дома, там, где лежало тело убитого Рэмбо, послышались бегущие шаги, резко обрывающиеся, прерывающиеся испуганным выкриком. Несколько секунд ошеломлённой тишины вынудили мужчину замереть, с ужасом вглядываясь в дверной проём и вслушиваясь в каждый малейший звук. Наконец бегущие шаги раздались в длинном коридоре вновь, и на пороге комнаты с колыбелью молниеносно оказался некто со светлым хвостом волос, словно впитавшим золотистый цвет солнца, такого контрастного со всеобщей кровавой и густой темнотой. Одной рукой этот некто придерживал тёмную шляпу на своей светлой голове, заливая солнечные волосы струящейся вниз, по локонам и лицу, кровью; во второй руке он держал нож. Их взгляды встретились. Мужчина с длинными светлыми волосами и в шляпе убитого Рэмбо, оказавшийся совсем молодым юношей, оскалился, как зверь, и бросился вперёд. Мужчина в чёрном пальто, в сверкнувшем лунном свете из окна тоже выглядевший очень молодым и оробевшим, направил на нападающего пистолет и выстрелил. Выстрела не прозвучало. Патронов не было. Руки чёрной фигуры, прижавшейся к стене, задрожали. Юноша от непонимания встряхнул пистолетом, отвлёкшись на одну драгоценную секунду, и светлая фигура, воспользовавшись моментом, резко появилась перед ним, полоснув ножом по лицу. Чёрная фигура, глухо и хрипло вскрикнув, ушла вниз, закрывая рукой в белой перчатке повреждённый левый глаз, и отбежала в сторону, став спиной к окну в коридоре, когда как светлая закрыла своей спиной колыбель с младенцем. В лунном свете блистал окровавленный нож, зажатый в руке. — Убийца! — прошипел парень со светлыми волосами, крепко сжав свободную руку на краю колыбели. Его грудь тяжело вздымалась, а на холодных, светло-голубых глазах, на которые падал лунный свет, проступили слёзы. Он с ужасом и каким-то негодованием бросил взгляд на лежащее тело женщины, но тут же перевёл его, изменившийся на злой и даже какой-то волчий, обратно — на оппонента в чёрном плаще. — У меня не было выбора, Поль! — гаркнула чёрная фигура, в одной руке держа пустой пистолет и опустив его к полу, а второй закрывая половину лица окровавленной теперь белой перчаткой. — За что? — сквозь зубы выдавил парень, названный Полем, и на секунду оглянулся через плечо на ребёнка — тот скулил и плакал, но ранен не был. — Где твой хвалёный закон о том, что со слабыми и безоружными ты не сражаешься?! — Я ничего не делал! — чёрная фигура отступила на шаг, но пистолета не убирала. — Я не знал, что- Договорить убийца не успел. Оскалившись, Поль выбросил из рукава тёмной рубашки ещё два ножа, и если один просвистел в миллиметре от виска чёрной фигуры, то второй ощутимо порезал плечо, и юноша, дёрнувшись, в один прыжок оказался у окна. Там, на улице, раздавался вой ветра и шум подъезжающих машин. Убийца обернулся, шумно сглотнув, и в последний раз взглянул на парня, закрывающего собой колыбель: тот осторожно поднял младенца в одеяле на руки, тоже обернувшись на чёрную фигуру и нахмурив светлые брови. — Он сделает с тобой то же, что ты сделал с его отцом, ублюдок, и займёт своё законное место! Помяни мои слова! — злобно выкрикнул он, когда чёрная фигура, разбив пистолетом окно, выпрыгнула наружу и исчезла. В доме с двумя трупами осталась покачиваться лишь пустая колыбель.

***

— Помнишь наши правила? — Помню. — Назови мне их. — Не разговаривать с незнакомыми людьми, — мальчишка вздохнул, напрягая память и сжимая свободной рукой край синих шорт — второй он держался за руку молодого парня, вёдшего его по светлой улице. — Не соглашаться с ними ходить и ничего от них не брать. — А ещё? — Если что-то случится, звать старшего брата? — мальчишка вскинул вверх ярко-рыжую голову и посмотрел на парня своими большими голубыми глазами. Парень в ответ только улыбнулся и кивнул. — Умница. У тебя очень хорошая память. Лавируя в потоке людей, стараясь не привлекать к себе внимание, юноша в тёмной шляпе и со светлыми, сверкающими на солнце, длинными волосами, убранными в хвост и лежащими на плече, свернул во двор между домами, уводя рыжего мальчишку за собой. Это был совершенно обыкновенный двор с совершенно обыкновенной детской площадкой, при виде которой парень остановился, а голубые глаза мальчика загорелись. Игнорируя, как ребёнок начал агрессивно тянуть его за руку вперёд или хотя бы стараться вырвать свою кисть из хватки под просьбы: «Пойдём! Я хочу на площадку!», блондин огляделся по сторонам, о чём-то думая, а затем пошёл вперёд, пересекая двор прямо по траве вместо тротуара. На площадке уже сидело несколько женщин, а на игровом комплексе уже играло несколько детей. Во взглядах взрослых явно читалось удивление столь молодому родителю, ведь это — первое, что приходит в голову при взгляде на такую колоритную пару ребёнка и взрослого, причём ни цветом волос, ни глазами они не походили на местных жителей — преимущественно темноволосых и с узким разрезом тёмных глаз. Мальчику на вид было около пяти или шести лет, глаза его были большими и голубыми, а пушистые волосы — ярко-рыжими, напоминавшими пламя пожара; одет он был в белую футболку с изображением зелёного динозавра, синие шорты и такого же синего цвета кроссовки. Словом, мальчишка весь из себя был противоположностью ко слову «незаметный». Взрослый же парень, его сопровождающий, был не старше двадцати трёх-четырёх лет, и больше всего взгляды приковывала не белая одежда в виде брюк и плаща в сочетании с чёрной рубашкой, а светлые, словно солнечные, длинные волосы, забранные хвостом сзади и спадающие волной на один из глаз, а также тёмно-коричневая шляпа с небольшими полями и декоративной цепочкой. Говорил парень на местном языке, но слышался порой акцент, характерный для Франции. Что сказать — наверняка туристы! Ступив на резиновое покрытие, юноша в белом опустился на колено рядом с ребёнком, не отпустив его руки. — Так, Чуя, послушай меня, — начал было он, но, видя, что мальчишка рвётся побегать на площадке, слегка одёрнул его за руку — и тот наконец обратил на него взгляд голубых глаз. — Ты сейчас поиграешь здесь один. Мне нужно ненадолго отойти, я буду во-он там, — блондин кивнул куда-то в сторону, и мальчик обернулся за плечо, глядя на угол между домами и выход на другую улицу — далеко, но главное, что видно. — А пока я общаюсь кое с кем, поиграй здесь и никуда не уходи, хорошо? Ты же помнишь наши правила? — Угу, — Чуя всё смотрел на площадку, уже, кажется, просчитывающий траекторию своего забега по снарядам, лесенкам и горкам. Поль закатил глаза и второй рукой повернул веснушчатое по щекам и носу лицо мальчишки к себе, глядя в глаза. — Ты меня услышал? В течение этих пяти минут с площадки ни ногой, — Чуя молчал, хлопнув своими густыми рыжими ресницами. — Если вдруг к тебе подойдёт кто-то взрослый и позовёт за собой, беги ко мне, я рядом. Ты понял? — Я понял, Поль, — Чуя кивнул, на этот раз уже не отвернувшись от Поля, и вздохнул. Блондин улыбнулся и, потрепав мальчишку по волосам, отпустил его руку и выпрямился, вставая. — Ты очень умный мальчик, я знаю. Иди побегай, а я займусь делами. — А можно мы потом купим мороженое? — Если всё будет хорошо, то обязательно купим. Чуя заулыбался, подпрыгнув на месте. Парень проводил умчавшегося на площадку мальчишку взглядом, прежде чем развернуться и зашагать в другую сторону. Прежде чем он дошёл до нужного места, он несколько раз обернулся через плечо, поглядывая, как Чуя крутится на турниках и носится по комплексу из горок, лесенок и других спортивных снарядов. Там, на углу дома, его ждали информаторы. За пять, семь или даже больше минут на открытом пространстве, где уже есть другие дети, ничего не должно случиться, тем более Поль рядом. В конце концов, когда-то давно, пять лет назад, он поклялся одному человеку, что с этим мальчишкой ничего не случится, а клятвы, заключённые на крови, нарушать нельзя. Чуя рос не коммуникабельным, однако достаточно активным ребёнком, возможно, даже чересчур активным. За несколько минут он обежал всю площадку, ни разу не посмотрев в сторону старшего брата, забрался по вертикальному столбу на самый маленький турник и покрутился на нём, попытавшись сделать солнышко на прямых руках, но сумев только раскачаться и едва-едва зацепиться ногой за горизонтальную перекладину; с маленького турника он перебрался на средний и следом — на самый высокий, до которого могут дотянуться с земли только взрослые, и повисел также на нём, а потом подтянулся и сел на верхнюю перекладину, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды женщин на лавочке, зато осмотрев площадку: двое детей ещё младше его играли в песочнице, какая-то девочка плела венок из одуванчиков на самом краю площадки, ещё один мальчик постарше качался на цепочной качели. С кем поиграть? С детьми младше — неинтересно, ведь Чуя уже взрослый, с девочкой — скучно, она не будет играть в войнушку и не будет бегать наперегонки, а парень постарше… Наверное, играть с Чуей откажется уже он. Окинув площадку взглядом ещё раз, Чуя обхватил ногами вертикальную перекладину турника, схватился за неё руками и, представляя себя пожарным, быстро съехал вниз, стукнувшись кроссовками о резиновое покрытие, отряхнув руки о шорты и побежав дальше. Горка была круговой, но после третьего раза съезжать по ней надоело. Тогда Чуя взобрался на комплекс вновь, встав на мостике между лестницей и горкой и посмотрев вверх, на крышу над горкой с декоративным флажком на самой верхушке, напоминавшей купол замковой башни из книги сказок. Недолго думая, Чуя забрался на перегородку мостика, схватился за край крыши и сделал опасный прыжок вверх, закинув на край коленку. Поначалу он соскользнул, успев зацепиться руками и услышав позади испуганные вздохи женщин, но не обратил на них никакого внимания, сделал прыжок снова и наконец забрался наверх. Кроссовки не скользили, и мальчик зацепился за тот самый флажок, подтянувшись и встав на опасной покатой крыше. Теперь он был выше всех и совсем не маленьким! Приставив ладонь ко лбу, он всмотрелся в угол между домами, где должен был стоять Поль, и увидел край знакомого белого плаща. Ага, вижу! Рядом с ним стояли ещё две фигуры, но их Чуя отсюда уже разглядеть не мог. Постояв в таком положении на острой крыше над горкой, Чуя вздохнул и приметил качели — вторая цепочка рядом с качающимся старшим мальчиком была свободна. Не то чтобы Чуя очень любил качели, но ради разнообразия — можно. Вздохнув, он сначала вытянулся по крыше почти лёжа, держась за флажок, достиг ногами края, отпустился, тормозя ладонями, и соскользнул на мостик, отряхнувшись и съехав с горки на землю. Сиденье качелей для Чуи было слишком высоким. Чуя, конечно, попытался зацепиться за него и подтянуться, но доска начала раскачиваться, и мальчик просто съехал вниз, шлёпнувшись о землю и пропустив просвистевшие качели над своей рыжей головой. Старший незнакомый мальчик рядом только неодобрительно покосился и усмехнулся, мол, мелочь. Осторожно выбравшись подальше, встав и растерев ушибленное место, Чуя нахмурился — сдаваться его Поль не учил. «Не получилось? — говорил он — Попробуй по-другому». По-другому — так по-другому, и, дождавшись, пока качели остановятся, Чуя подошёл ближе и схватился за стальной столб, держащий конструкцию, обхватив его ногами и руками и взобравшись вверх. Вытянув одну из рук вбок, он схватился за цепь качели и подтянул поближе, зафиксировал на столбе, потянулся за второй цепью, а потом развернулся на ногах и отпустил их, бухнувшись наконец в раскачивающееся сиденье и улыбнувшись. Поль всегда был прав! Никогда ещё его слова Чуя не подвергал сомнению. Не то чтобы в свои пять лет он знал словосочетание «подвергать сомнению», но смысл точно уловил верно. Двигая ногами и раскачиваясь корпусом, Чуя подлетал то вверх лицом, то вверх спиной, оказываясь всё выше и выше. Если смотреть только вперёд и вверх, возникало чувство, что летишь, ведь видишь только деревья и небо! Поль не одобрял, когда Чуя порывался сделать солнышко, и предпочитал «опасным» цепным качелям детские, с жёсткими железными перекладинами, на которых солнышка не сделаешь, поэтому Чуя только обрадовался отсутствию присмотра сейчас. Он уже почти раскачался выше основной вертикальной перекладины, как вдруг на периферии зрения заметил какое-то движение и повернул голову в ту сторону. Поля отсюда видно не было, но Чуя его и не искал. На площадку пришла ещё пара ребёнок-взрослый, и внимание Чуи привлёк самый нелюбимый цвет — чёрный. Его Чуя ненавидел всей душой, как только начал отличать «нравится» от «не нравится», поэтому невольно нахмурился. Если с чёрной рубашкой старшего брата он ещё смирился, то в больших количествах этот дрянной цвет совершенно не переносил. Человек в чёрном пиджаке на белую рубашку и в чёрных брюках, с чёрными волосами и с чёрной повязкой на глазу, больше напоминавший олицетворение птицы-ворона или даже пирата из книги сказок, стоял на краю площадки и держал за руку мальчика — видимо, сына, — по виду которого Чуя сказал бы, что им одинаковое количество лет или совсем небольшая разница в возрасте. Мальчик был взлохмаченный, волосы у него были тёмные и цветом напоминали шоколад, а на щеке красовалась заплатка-пластырь; правая рука его до локтя была загипсована и висела на бинте через шею, а под коленкой была такая же пластырь-заплатка, как и на лице. Чуя не переставал раскачиваться, наблюдая за незнакомцами. Мальчик стоял, держась за край футболки и смотря под ноги, а его взрослый, осмотревшись вокруг и явно куда-то торопясь, наклонился к нему, что-то сказал и зашагал через всю площадку куда-то в угол между домами, но не в тот, в котором был Поль, а в совершенно другой. Чуя проводил мужчину взглядом, хоть тот и не обратил на мальчишку никакого внимания, а потом снова посмотрел на мальчика, которого мужчина с повязкой на глазу и привёл. Тот даже по сторонам не осмотрелся, просто горестно вздохнул и сел на корточки на краю резинового покрытия площадки ко всем спиной, подняв с земли какую-то палочку и начав водить ею по траве. Чуя увидел в незнакомом мальчике потенциального друга для игры, потому быстро спрыгнул с качели, не дождавшись, пока та остановится, отряхнулся и побежал прямо навстречу новым знакомствам. Чуя остановился в двух шагах. Мальчик с заплаткой под глазом продолжал сидеть неподвижно, даже не повернулся, будто не слышал. Может, игнорировал? Поль иногда так делал, когда Чуя очень хотел с ним играть, как и всегда, а ему было некогда, вот и получалось, что Чуя ходил за Полем, звал его и тянул за руки, а старший брат делал вид, что тут никого нет. Собственно, так Чуя и научился играть один… Чуя склонил голову к плечу и разглядел мальчишку поближе: цвет его чёрных шорт не нравился, а вот белая футболка — очень даже, почти как у него самого! Подумав, Чуя заговорил первым: — Эй, как тебя зовут? Мальчик вздрогнул и резко обернулся, да так резко, что не удержался на краю резинового покрытия и упал на траву, испуганно смотря на Чую. Чуя только с удивлением склонил голову к плечу, сделав шаг ближе и протянув мальчику руку. Мальчик всё с тем же испугом и непониманием посмотрел на протянутую ладонь и не сказал ни слова. Чуя моргнул и, пошевелив пальцами протянутой руки, улыбнулся. — Ты чего испугался? Меня зовут Чуя. Давай дружить? Испуг в глазах мальчишки поубавился, и он моргнул в ответ, с опаской приподняв целую левую руку, но Чуя ждать не стал и, схватившись за протянутую кисть сам, отшагнул назад и поставил незнакомца на ноги. Мальчик удивлённо хлопнул тёмными, такими же шоколадными, как его волосы, глазами и посмотрел на свою ладонь в хватке руки Чуи. Чуя тоже посмотрел туда, куда смотрел мальчишка, но не нашёл, за что зацепиться взглядом, и разжал руку. — Ты говорить умеешь? — повторил Чуя, упёршись руками в бока и посмотрев незнакомцу в глаза. — Как тебя зовут? — Я… — голос у мальчишки был хриплый, но он поспешил откашляться и встряхнуть головой, не смотря Чуе в глаза: — Я Осаму. — Давай поиграем во что-нибудь? В догонялки, например. Ты водишь! — Чуя, засмеявшись, хлопнул нового друга ладонью по плечу и тут же отбежал назад, но, обернувшись и увидев, что Осаму стоит на месте и только смотрит на него, остановился и непонимающе развёл руками. — Чего не догоняешь? — Я не умею играть в догонялки, — Осаму шаркнул ногой по резиновому покрытию и вновь отвёл глаза в пол. Дети не умеют скрывать эмоции, вот и Чуя нескрываемо удивился. — Как это — не умеешь? Чего там не уметь? — Чуя выглядел озадаченно, осторожно подходя ближе и всё ещё думая, что новый друг его обманывает для лёгкой победы, но Осаму не сдвинулся с места и убрал свободную руку в карман чёрных шорт. — А ты играл в них когда-нибудь? — Не играл. Мне не с кем. — А во что ты умеешь? — Ну… В молчанку умею. Или в гляделки. — Но это же так скучно! — Чуя от негодования всплеснул руками. — Ладно, давай в гляделки — кто кого переглядит. Только, — он повернулся на Осаму, и тот украдкой взглянул в ответ, — если я выиграю, ты поиграешь со мной в догонялки. А потом можно в царя горы. А потом в прятки. Давай? Большие голубые глаза были сродни небу. Осаму, не зная, что и ответить, кивнул. — Тогда на счёт «три». Раз, два, три! Осаму как смотрел на Чую, так и продолжил. Чуя же сжал руки в кулаки и уставился на Осаму, широко раскрыв глаза. Сначала он смотрел совершенно нормально, через пять секунд глаза стали сохнуть и очень хотелось моргнуть, но Чуя сдаваться не привык и раскрыл себе глаза пальцами, чтобы случайно не закрыть их. Ещё через пять секунд Чуя начал сильно щуриться, и ресницы его задрожали. Ещё через две от глаз остались одни лишь щёлочки, но Чуя упорно терпел, ожидая, когда соперник хотя бы поморщится… Сопротивляться долго Чуя не смог и моргнул против воли. Поняв, что он проиграл, он разозлился и топнул ногой, отвернувшись от Осаму и грозя кулаками воздуху. — Это нечестно! Я никогда ещё не играл в гляделки так долго. Я всегда выигрываю у Поля! — Поля? — Осаму позади задал вкрадчивый вопрос, и Чуя, шумно дыша через нос, обернулся, нахмурив рыжие брови. — Так зовут моего старшего брата. Я пришёл сюда с ним. — Он тоже рыжий, как ты? — Нет, он жёлтый. Как вот эти одуванчики, — Чуя, фыркнув, махнул рукой на траву за площадкой и летние сорняковые цветы. — Никогда не видел жёлтых волос. Может, светлые? — Осаму продолжал смотреть на одуванчики. — Жёлтых волос не бывает. — Ну, светлые, какая разница? — Чуя скрестил руки на груди. — А ты с кем пришёл? У него ещё повязка на глазу, как у пирата. — Он не пират, — Осаму отрицательно покачал головой. — А кто? Тоже твой старший брат? — Нет. — Папа? — Тоже нет. — А кто тогда? — Чуя непонимающе склонил голову к плечу. — Ну… Можно сказать, он мне дядюшка. — Дедушка? — Нет-нет, дядюшка. Дядя, — Осаму зажмурился и отрицательно закачал головой ещё сильнее. — Брат отца или матери. — А-а-а… А почему он во всём чёрном? — А почему бы и нет? — Поль говорит, что чёрный — плохой и некрасивый цвет. Мне он тоже не нравится, — Чуя поморщился и показал язык. — Я люблю яркие цвета. А тебе какие нравятся? — Не знаю, — Осаму пожал плечами. — Как — не знаешь? — Чуя удивился снова — запас удивления у ребёнка его возраста безграничен. — Может, красный? Или синий? Мне нравятся красный и синий. Ещё жёлтый. Зелёный тоже люблю. Какой тебе нравится? — Не знаю, говорю же, — Осаму шаркнул ногой, заведя целую руку за спину. — Мне книги читать нравится. — Читать — это скучно! — Чуя махнул рукой. — Посмотри вокруг — столько цветов! Какой тебе нравится? Может, жёлтый, как у одуванчиков? Или красный, как у вон того флажка на горке? — Чуя указал пальцем наверх, и Осаму посмотрел по направлению вверх. — Или синий, как мои шорты? Или… ф-фу, чёрный? Чуя поморщился и показал язык снова. Осаму, посмотрев на Чую, снова усмехнулся. — Наверное, мне нравятся оранжевый и голубой. — Почему? Осаму моргнул, озадаченно оглядев Чую с головы до ног, а потом указал пальцами прямо ему в лицо. Чуя скосил глаза на руку Осаму, а потом фыркнул и встряхнул головой. — Я никогда раньше не видел таких глаз, как у тебя. Я думал, таких не бывает, — он потупил взгляд и шаркнул ногой. — В одной книге девочку с такими глазами, как у тебя, называют Синеглазка. — Опять ты про книги! Я не девочка! — Чуя резко топнул ногой. — Поль говорит, что я как огонь, а не как девочка. — Хорошо, — Осаму пожал плечами. — Тогда ты как огонь. — А знаешь, почему он говорит, что я как огонь? — Осаму лишь вопросительно вскинул бровки. — Потому что огонь сметает всё на своём пути и никогда не проигрывает! Ну, только если его не потушить. Я требую переиграть в гляделки. Я точно выиграю! — Ладно, давай переиграем, — спокойно ответил Осаму, смотря Чуе прямо в глаза. Через пятнадцать секунд Чуя моргнул снова. Осаму, начавший щуриться, утёр глаз, сразу после того как Чуя проиграл и снова затопал ногами, потребовав сыграть ещё раз. Но и на третью попытку, хоть Чуя и старался держаться дольше, Осаму всё равно не моргнул раньше него. Чуя всегда приходил в ярость, когда проигрывал, поэтому от досады пнул несколько одуванчиков в траве. Злость его прервала усмешка Осаму, и Чуя повернул на него голову. — Что смешного?! — рявкнул он и обиженно скрестил руки на груди. — Ты так смешно злишься, — Осаму слегка улыбнулся. — Не расстраивайся. Будешь тренироваться — и когда-нибудь выиграешь. Чуя ничего не ответил. Дуя щёки, он что-то раздумывал, а затем вдруг схватил Осаму за целую руку и потянул за собой. Осаму, испугавшись, от неожиданности потащился следом. — Ч-чуя, что ты делаешь? — Мы всё равно поиграем в догонялки, — пробурчал Чуя, вытащив Осаму на середину площадки и отпустив его руку. — Но я не умею. — Научишься, — Чуя немного посветлел лицом. — Сейчас ты должен меня догнать. Когда догоняешь — пятнаешь. Вот так, — мальчишка коснулся ладонью плеча нового друга. — Тогда догонять буду я. Догоняю — пятнаю. Понял? — Понял, — Осаму пожал плечами. — А в чём смысл? — Как — в чём? — Чуя прищурился. — Это весело. — Весело?.. — Это веселее твоих гляделок, — Чуя усмехнулся и хлопнул ладонью Осаму по плечу. — Догоняй! — Но я- — Пощады не жди! Эту фразу часто говорил Поль. Чуя её запомнил — она ему нравилась. Звучала, как победоносный клич. Рыжий мальчишка умчался вглубь площадки, оборачиваясь и зовя за собой, и Осаму, непонимающе оглядевшись, неловко побежал следом. Догонять — так догонять… Нагнать нового друга было не так-то просто — Чуя скакал по площадке взад и вперёд, вверх и вниз, а Осаму раньше и так не сильно-то любил бегать, а тут ещё рука в гипсе… Один раз Осаму «запятнал» Чую, когда тот полез на турник, но соскользнул вниз. Почувствовав хлопок по плечу, Чуя от удивления грохнулся на ноги, а Осаму отходил от него спиной назад. «Ну держись! — крикнул Чуя, и Осаму нервно сглотнул. — Поймаю!» И Осаму побежал. Бегал он действительно не очень хорошо, но, когда Чуя был совсем рядом за спиной, Осаму вдруг остановился и резко наклонился — и «пятнающая» рука Чуи пролетела над тёмной головой. Правда, над головой Осаму пролетел и весь Чуя, споткнувшись о него, перекувыркнувшись через голову и упав на землю. Осаму, испугавшись, охнул и подбежал ближе, нависнув над лежащим на спине Чуей, а тот плотно зажмурился и не двигался. — Ч-чуя, ты в порядке? Извини, пожалуйста, — залепетал было Осаму, как вдруг Чуя схватил его рукой за ногу и раскрыл глаза, ухмыльнувшись. — Осалил. Ты водишь! — как ни в чём не бывало произнёс он и мгновенно вскочил на ноги. Осаму вздрогнул и проводил нового друга взглядом. — Но ты же упал… Тебе не больно? — Не-а! — Чуя уже отбежал за комплекс с горкой, высунувшись из-за него и, дразнясь, показав язык. — Не поймаешь! — А вот и поймаю, — Осаму фыркнул, утёр рукой нос и побежал следом. Чуя, устремившись вперёд, в какой-то момент обнаружил, что его никто не преследует. Остановившись и озадаченно осмотревшись, он пересчитал всех предыдущих детей на площадке, но нового друга не увидел. «Осаму? — позвал было он, но никто не откликнулся. — Осаму, ты где?» — Чуя, хмурясь, осторожно прошёлся обратно до площадки, внимательно следя за тем, как бы Осаму не выскочил откуда-нибудь и не осалил. Осаму не было — как сквозь землю провалился. Чуя уже было подумал, что, пока он бежал, Осаму мог позвать его дядька и тот просто очень быстро убежал, но эти мысли прервались, когда Чуя подошёл слишком близко к горке — Осаму внезапно появился из укрытия и схватился за плечо мальчишки. Чуя от неожиданности вскрикнул и отскочил назад. — Осалил, — улыбнулся Осаму. — Ты водишь. — Ах так! — Чуя, поняв, что его одурачили, завёлся ещё больше. — Пощады не будет! Пусть у Осаму и была загипсована одна из рук, разбе́гался он сносно, беря не скоростью, но обманными манёврами. В какой-то момент он забежал по лестнице на мостик рядом с горкой и замер: Чуя был внизу и был готов поймать. Стоило Чуе подбежать к лестнице, как Осаму убегал к горке, а если Чуя мчался к подножию горки, то Осаму весело возвращался к лестнице. Носиться вот так бесплодно туда-сюда без возможности осалить Чуе надоело, и он, подпрыгнув вверх, зацепился за борт мостика, подтягиваясь на руках и норовя дотянуться до середины. Осаму же, отшатнувшись к противоположному бортику, решил тоже пойти ва-банк и перемахнуть на землю прямо с мостика, только не учёл, что без второй рабочей руки ему будет несколько несподручно… Перекинув вторую ногу, он неудачно соскользнул вниз и был готов хоть с невысокого расстояния, но всё-таки упасть. На секунду в глазах от незапланированного падения застыл страх. Правда, до земли ногами он так и не долетел — его за руку успел схватить Чуя, крепко сжав пальцы на левом запястье Осаму и почти наполовину перевесившись через бортик. Осаму, поджав ноги, только голову вскинул, перед тем как Чуя осторожно его опустил и устало рухнул на мостик сам. Осаму неловко перемялся с ноги на ногу и, обойдя горку, взобрался по лестнице прямо к Чуе, сев рядом. Чуя, широко улыбнувшись, хлопнул нового друга по плечу. — Осалил! — сказал он. Осаму, вздрогнув от хлопка и посмотрев на Чую, улыбнулся сам. — Давай немного отдохнём и продолжим. — Это правда весело. Я согласен с тобой дружить, — сказал вдруг Осаму, и лицо Чуи мгновенно стало удивлённым — он не задавал сейчас такого вопроса, к которому бы подошёл этот ответ. — Что? — Ну, когда ты сказал своё имя и предложил дружбу, — Осаму снова отвернулся и говорил в сторону, но продолжал сидеть рядом. — Я сказал своё имя — и всё. Теперь говорю. — А, тогда хорошо, — Чуя протянул к Осаму руку и четыре пальца прижал к ладони, а мизинец выставил. — Будем друзьями? — Будем, — Осаму неловко выставил вперёд левую руку, сделав с мизинцем тоже самое, и Чуя вдруг сцепил их, встряхнул руками и расцепил. — А что это? — Это клятва! Меня так Поль научил. Клятва, что мы друзья навсегда. — Клятва — это очень серьёзно, — Осаму помрачнел. — Почему? — Я в книгах читал. Клятвы никогда нельзя нарушать, иначе будет плохо, — мальчишка вздохнул. — Можно даже умереть. — Нет, я не буду умирать, — Чуя стукнул кулачком по мостику и встал. — И ты тоже. Пойдём играть дальше? Только как следует сыграть они не успели. Осаму едва побежал за Чуей, как вдруг резко остановился, увидев, как за Чуей стоит незнакомый взрослый и ужасными, пугающими светлыми глазами, словно льдинками зимой, смотрит на него. Вместе с блондином в шляпе стояло ещё несколько людей («Наверняка тех самых, которых Поль звал информро…инфомро… ино…» — подумал Чуя), и все они смотрели прямо на Осаму, от испуга и внезапного торможения упавшего назад. Старший брат быстро подхватил Чую на руки, и Чуя успел заметить, как со спины к Осаму подбегает тот самый чёрный человек с повязкой на глазу во главе группы людей в таких же чёрных одеждах и закрывает нового друга собой — Осаму, встав, прячется за его ногой, схватившись левой рукой за штанину. Женщины с площадки похватали детей и убежали со двора с негромкими вскриками. Чуя не понял, что произошло, и со страхом схватился рукой за чёрную рубашку Поля. — Мори, — прошипел сквозь зубы старший брат, натягивая с плеча плащ и наполовину укрывая им Чую на руке, и при этом он как-то зло ухмыльнулся. — Какая встреча! Неужто совесть замучила? — Верлен, — проговорил в ответ мужчина с повязкой на глазу, никак не отреагировав на вопрос про совесть. — Что тебе здесь нужно? — На нейтральной территории имею право быть когда захочу и по любой причине, — хмыкнул он. — У меня ведь к тебе тот же вопрос, что ты здесь забыл со своим щенком. Чуя смотрел во все глаза на Осаму, прячущегося за мужчиной с повязкой на глазу — он запомнил, что старший брат назвал его Мори. Интересно, а почему он назвал щенком Осаму? Чуе было бы неприятно. Он также замечает на себе испытующий взгляд единственного глаза этого Мори и прячется дальше в плащ, накрываясь им с головой. — Убирайся отсюда, — бросил Мори. Дядюшка-пират поглядывал на Осаму за своей спиной, и, кажется, именно нахождение ребёнка рядом мешало ему; впрочем, точно так же, как Верлену. — Ха! — Верлен неприятно громко рассмеялся, смахнув хвост с плеча. — Да я бы убил тебя прямо сейчас, не будь здесь людей и моего дорогого Тео! Дядюшка-пират сделал неясный для Чуи жест рукой своим людям, и те встали рядом с ним строем. Сам он тем временем прижал палец к наушнику в своём ухе и что-то негромко бросил в него. После этого его люди в чёрных одеждах, оттеснив Осаму от его ног, зашагали назад, и Осаму был вынужден пойти следом. — Забирай мальчишку и уходи, — Мори проигнорировал взрыв смеха Верлена. — Закончим на этом. — Закончим? — Поль вдруг рассмеялся, встав к Мори вполоборота и будто отодвинув Чую в сторону, ближе к людям, с которыми прибежал. — Мы только начали, вот увидишь! Верлен круто развернулся, забрав Чую с собой, и стена его защиты из информо… инфро… инф… последовала за ним. Чуя в последний раз оглянулся, выглянув из-под плаща старшего брата и выискав глазами Осаму в толпе пугающих людей в чёрном, и махнул ему на прощание рукой. Осаму, ненадолго остановившийся и вынудивший этим остановиться своего дядюшку, увидел это и махнул рукой в ответ.

Прощай, мой новый друг. Мы обязательно встретимся снова.

***

Miracle of Sound — No One underneath the eyes, underneath the eyes many are the faces underneath the eyes, under every guise hold on to my name!

Чуя резко проснулся, сделав шумный вдох и уставившись в тёмный потолок. В голове метались остатки сна — отрывка из детства, сильно запомнившегося с ранних лет. Наверное, это было одно из самых ярких потрясений в те года, раз даже спустя двенадцать лет мозг услужливо напоминал Чуе об этом событии. Именно тогда Чуя впервые узнал, кто такой Огай Мори. Его образ периодически всплывал в кошмарах, если таковые случались. Сегодняшний сон кошмаром не был — просто воспоминание из детства. Такие сны никогда не сулили ничего хорошего и портили целые дни, если приходили ночью. Нервно сглотнув на пересохшее горло, Чуя оттолкнулся руками от мягкого гамака под потолком, растянутом по трубам вдоль стен, на котором и спал, и свесил книзу ноги, взявшись за голову. Сколько сейчас времени? Чуя помнил, что взобрался в своё любимое «гнездо» под потолком, игнорируя постель, хитро соображённую на деревянных поддонах вместо каркаса, чтобы отдохнуть и переждать дневную жару, но, видимо, задремал. Сейчас, наверное, вечер. Встряхнув головой, он сначала глянул в маленькое окно под самым потолком, длинное и узкое, как и следует в подвальном помещении, а затем, минуя лестницу, спрыгнул на пол, пролетев около двух метров, и, встав на ноги, отряхнулся, подойдя к зеркалу на стене. Не то чтобы тут было сильно богатое убранство… Один покосившийся шкаф да несколько полок с книгами и другими вещами по мелочи возле импровизированной постели — вот и всё. На фоне кирпичной стены с частью того самого длинного окошка отражался он: совсем молодой юноша, которому на прошлой неделе исполнилось семнадцать. Рыжие волосы совсем немного выцвели с детства, но были всё такими же яркими, как пламя; некоторые пряди спадали на лицо, перечертив лоб и нос, а некоторые обрамляли со скул; недлинный хвост, больше напоминавший маллет, был растрёпан после сна и с плеча растекался по спине над лопатками, скрывая шею. До гривы старшего брата Чуе было ещё далековато, но потуги подражания были заметны. Голубые глаза, в детстве неотличимые цветом от светлого летнего неба, в отличие от волос, не изменились ни капли, а вот веснушки, осыпающие нос и щёки под глазами, побледнели и становились заметны только под тёплым солнцем. Воротничок белой рубашки помялся, несколько верхних пуговиц до груди были расстёгнуты, и Чуя поспешил вдеть их обратно в петлички, оставив расстёгнутой только одну — у самой шеи. Ремень, висящий бляхой на крючке возле зеркала, тоже застегнулся на поясе тёмно-коричневых брюк. С этого же крючка Чуя снял такого же цвета, как брюки, пиджак, накинув на плечи и не потрудившись застегнуть, заткнул за ворот рубашки тёмные очки дужкой и поспешил выйти наконец в двери. Низкий хвост — такой же, какой всегда себе делал старший брат — он завязывал резинкой из кармана на ходу, шагая по узкому коридору с кирпичными стенами — его шаги гулко отдавались эхом в полупустых помещениях. Он вышел в огромное, длинное пространство с такими же узкими окнами под высоченным потолком под десять метров, с длинными лампами, из большого количества которых горели всегда одна-две, потому что старший брат любил полутьму, и серыми стенами, причём у одной из них среди сваленных друг на друга деревянных поддонов стоял стол с настольной лампой и двумя кипами пожелтевших документов, а другая, противоположная этой, была увешана разного рода бумагами: здесь была и большая карта города, отклеенная с одного угла и расчерченная красными крестами, чёрными кругами и другими обозначениями вроде флажков на иголочках; там же была куча документооборота с судебными исками и лицами розыска, одним из которых, самым центральным, обитатель этого нереализованного складского помещения гордился, ведь с листовки с надписью «Разыскивается!» на людей гордо и презрительно смотрел своими холодными и светлыми глазами Поль Верлен, лидер Восстания и так называемый преступник, уже несколько лет скрывающийся от властей и обладающий системой информаторов по всему городу. Порой Чуя, смотря на эту листовку (были и ещё, но конкретно этой Поль гордился больше всех — хорошо, мол, получился), думал, хочет ли он того же или нет… Пока в розыске он не числился. Что уж говорить, Накахара Чуя даже в гражданах города не числился. По бумагам его не существовало. Может, это и к лучшему. Поль постарался. Его заслуга. Сейчас Чуя не обратил на листовку со старшим братом никакого внимания. Он вообще бы здесь не задержался, если бы над его головой не просвистел нож и не врезался в одну из бумаг на стене, вонзаясь прямиком в лицо не понаслышке знакомого Чуе человека — Огая Мори. Чуя резко обернулся в ту сторону, откуда прилетело лезвие, и точно — в тени, куда не попадал вечерний солнечный свет с окошек, в своём излюбленном кресле сидел Верлен, закинув обе ноги на один подлокотник, а локтем руки упираясь на второй. Он будто и не изменился за прошедшие двенадцать лет, лишь добавилось несколько белых шрамов на лице, а под скулами и глазами залегли тени; изменения трудно замечать, когда живёшь бок о бок с человеком всю жизнь. Его шляпа покоилась на высоком набалдашнике спинки, на которую был накинут его поношенный белый плащ, а светлые волосы, расплетённые из хвоста, растекались по плечам в чёрной рубашке. В пальцах второй руки Верлен держал другой нож, вновь целясь в портрет. Этих портретов, хозяина чьих лиц Чуя видел вживую всего несколько раз и то издалека, на стене было немало, они ютились между картой, документами, чьими-то смазанными фотографиями и собственными розыскными листовками, и большинство было всего лишь фотографиями издалека или со стороны, а что-то было сводками и личными данными. Всё это Верлен собирал на протяжении нескольких лет, и все эти «портреты» были изрезаны в клочья: на некоторых были выколоты глаза, на каких-то уже и лица не было видно, а в некоторых до сих пор торчали ножи. Вот и сейчас Поль метнул второй нож в ту же фотографию над Чуиной головой, попав точно в закрытый повязкой глаз изображения, и Чуя вновь против воли на секунду втянул голову в плечи, убрав руки в карманы. — Я думал, ты не выйдешь больше за этот день, — меланхолично заметил Поль, сложив вторую руку себе на живот. — Куда собрался? — Проветриться, — Накахара склонил голову к плечу, к другому, разминая шею и жмуря глаза. — А что, нельзя? — Когда я тебе что-то запрещал? — Верлен скрестил руки на груди и закатил глаза, откинув голову назад и глядя теперь в потолок. — Да постоянно, — Чуя цокнул языком и нахмурился. — Правила и запреты — разные вещи, — Верлен усмехнулся. — Эти правила помогли тебе справить свой недавний день рождения и, надеюсь, помогут справить и все остальные. — Справить их невероятно скучно, ты хотел сказать, — Чуя фыркнул и повернулся к выходу, зашагав к двери. — Я пошёл. — Стой! — голос Верлена раздался практически сразу, но Чуя остановился только тогда, когда положил руку на ручку двери. Расстояние между ними было уже большое, но, учитывая, что большая часть пространства не была чем-то занята и пустовала, слышимость и видимость были отличными. — Какие наши правила? Напомни-ка. — Я уже не маленький, чтобы их соблюдать. Могу сам о себе позаботиться. — А я не для тебя прошу, я для себя. Твой старший брат уже стар, память подводит, — Поль по-прежнему смотрел вверх, только теперь он вынул из рукава ещё один нож, крутя его в пальцах высоко задранной кверху руки, а вторую опустил к полу. Чуя сжал ручку двери, но решил не спорить — настроение после сна и так было паршивое. — Не разговаривать с незнакомцами, убегать в случае опасности. — А что мы делаем, если встречаем человека, чьё имя мы не называем, без охраны? Человеком, чьё имя не называли в этих стенах, был, естественно, Огай Мори — именно его портреты и были изувечены беспокойной верленовской рукой. В детстве этим именем Поль пугал Чую, если тот не хотел спать, а в отрочестве — рассказал, что этот человек, вооружённый до зубов и крайне жестокий, причастен к убийству родителей Чуи и чуть было не убил самого Чую, когда тот был совсем маленьким, но Поль успел его спасти. На его, Мори, месте сейчас должен был быть именно Рэмбо, а на месте его наследника — сам Чуя, но убийца отнял у мальчика всё. Верлен, правда, говорил, что Чуе не стоит лезть в разборки его и человека, чьё имя здесь презирают и не называют, но всегда стоит быть начеку, ведь кто знает, что у этого ублюдка на уме — вдруг он до сих пор мечтает расправиться с подростком? А когда Верлен в качестве мщения устранит наконец проклятого Мори, он сможет вернуть Чуе то, что было ему обещано по крови. Чуе стоит только быть предельно осторожным и, если что, помочь в осуществлении мести за собственных родителей. — Постараться убить, — Чуя сжал зубы. — А если с охраной, то бежать и не попадаться на глаза. — Пра-авильно. А если попался? — Звать старшего брата, — Чуя раздражённо вдохнул сквозь зубы. — Умница! — Верлен высоко подбросил над собой нож, дважды хлопнул в ладоши и поймал лезвие меж пальцев у самой своей груди. — Твой папа гордился бы тобой, мой дорогой Тео! Иди, прогуляйся, разрешаю. И не забудь перчатки! Чуя ничего не ответил. Поль тем временем перегнулся через подлокотник кресла, достав откуда-то из-за него стакан с водой и, пошарив второй рукой в кармане белых брюк, ссыпал в воду несколько белых таблеток, дождавшись растворения и выпивая одним глотком. Это было снотворное — Поль плохо спал и мог заснуть только с его помощью. Кажется, пока Чуя будет прогуливаться вне стен их безопасного «гнезда», Верлен планировал подремать, накинув, как всегда, шляпу на своё лицо. Сжав руку в кулак, юноша, вынимая две кожаные чёрные перчатки из карманов, сдвинул тяжёлую задвижку в сторону, толкнул массивную железную дверь плечом и, поднявшись по ступеням с цокольного этажа наверх, исчез в ярком свете узкого переулка. Он шёл по улице, убрав руки в карманы и думая о своём, надвинув тёмные очки на глаза. Тео… Так отец Чуи, покойный Артур Рэмбо, вместе со своей женой, Чуиной матерью, хотел назвать своего сына. Чуя ненавидел это имя, ведь каждый раз, когда Верлен его упоминал или даже более — обращался так к Чуе, это значило, что Верлен вновь предавался воспоминаниям, и неизвестно было, хорошим или плохим. Так, например, Чуя узнал, что человек, которого они с Полем не называют по имени, хладнокровно застрелил сначала его отца, попав прямо в глаз, за что и поплатился своим и ходит теперь с повязкой, а затем убил его мать, защищавшую колыбель с плачущим младенцем. От этих рассказов Чую долгое время в детстве мучали кошмары — в них он всегда был в темноте и видел много крови. Ему нравилось быть Накахарой Чуей — тем, кем его назвал старший брат ради сохранения его настоящих имени и фамилии и ради слияния с общим фоном местных имён, и коверкание Чуи на Тюю, а потом и на Тео, в детстве сбивало его с толку, а в подростковом возрасте стало и вовсе раздражать. Он даже ругался с Полем на эту тему, и Поль просто стал называть его чужим именем реже. Когда Чуя задавал вопросы Полю, зачем он называет его именем, которое Чуе так по итогу никто и не дал, Поль отвечал, что это всего лишь дань уважения его семье. Свою семью Чуя видел только на фотографиях. Его настоящей семьёй был только Поль — заботливый старший брат, научивший его драться, обороняться и выживать, но одержимый местью кровавому барону Огаю Мори. Почему имя и фамилия замалчивались? В отсутствие Поля Чуя даже вслух мог сказать это имя — и ничего не случалось, злой и опасный человек не появлялся из воздуха. Это было предрассудком и ещё одним правилом, придуманным Полем для Чуиного, да и собственного, спокойствия. Чуя ненавидел своё настоящее имя так же, как и эти правила. Люди вокруг одновременно были и безликими, и представляли опасность. Чуя научился сливаться с толпой, когда того требовали обстоятельства, и даже скидывать верхнюю одежду, чтобы сбросить с себя хвост. Верлен был очень осторожным и действительно умным, но порой его осторожность казалась чересчур… Просто чересчур. Когда Накахара стал выбираться в город один, он понял, что следить за молодым юношей будут разве что редкие девушки, обращавшие внимание на цвет его волос или на небольшой рост. Отец у Чуи был высоким, мать — тоже, Верлен — тоже, а он почему-то ростом не выдался. Когда люди обращали на это внимание, Чуя злился ещё больше. Чуя часто злился. Верлен говорил, что злость поможет ему в бою, но испортит всю конспирацию и защиту, поэтому следить за гневом нужно. «Хочешь кого-то ударить? Пни стену», — говорил Поль, и Чуя так и делал, чудом не сломав себе даже пальца. Иногда всё-таки было больно, и Чуя научился отвлекаться — в книги или телефон. Вот и сейчас он достал смартфон из кармана, треснутый экраном с одного угла. Нужно было полистать новости или поиграть в какую-нибудь игру. Чуя уже почти растерял всё своё раздражение, посветлев лицом, когда какой-то прохожий на тротуаре толкнул его плечом — и телефон выпал из рук. — Извините, — бросил неизвестный голос, скрывшись в толпе. — Смотреть, блядь, надо, куда идёшь! — зарычал Чуя, бросаясь за ускользнувшим в сторону телефоном и сходя с тротуара в переулок. Встав в тени и со страхом поднимая смартфон, упавший экраном вниз, он уже был готов выбежать и догнать этого слепого растяпу, из-за которого телефону может прийти конец, но… Он услышал шум впереди. Соответствующий запах без взгляда на окружение подсказал Чуе, что он явно рядом с мусорным баком. Сбрасывая шум ворошения мусора на какого-нибудь голубя или енота, Чуя, убедившись, что телефон цел и работает, убрал его в карман, подняв наконец взгляд. В мусорном контейнере, обставленном вокруг обломками досок и труб, копался молодой парень в чёрном плаще на плечах. Стоя на каком-то ящике и перегнувшись через край, он остервенело рылся в грязных коробках и бутылках, игнорируя запах и всё приговаривая: «Да где же ты… не мог же ты провалиться на самое дно…» От увиденного у Чуи дёрнулся глаз — бездомные не носят чёрных плащей и белых рубашек с иголочки, а ведь именно такая проглядывала сквозь полы расстёгнутого плаща. Когда парень выпрямился наконец с ликующим лицом, держа в руках телефон, он радостно выдохнул: — Наконец-то! — и с улыбкой повернулся вбок, заметив на периферии зрения Чую и приветливо зажмурившись. Сердце Чуи пропустило удар, и он от удивления приподнял очки, смотря на мусорщика снизу вверх. Чёрт возьми, ему действительно следовало оставаться в своей «комнате» после сна, который не сулил ничего хорошего. — Какой я неловкий. Уронил телефон в мусор, представляешь? — общаясь с незнакомцем, как со старым другом, парень в чёрном плаще и белой рубашке спрыгнул с ящика, отряхиваясь и оказываясь несколько выше Чуи — примерно на полголовы. Понюхав закатанный до локтей рукав, он поморщился и резко отпрянул головой назад: — Угх! М-да, неделю теперь не отмоешься… Когда парень наконец посмотрел на Чую более внимательно, улыбка с его лица ненадолго исчезла. Один из его глаз был скрыт под повязками белых бинтов, уходящих под пушистые, отросшие, вьющиеся на концах каштановые волосы за затылок, а из-под закатанных рукавов вились бинты, закрывающие его предплечья до самых запястий. Под плащом, накинутым на острые плечи, виднелся расстёгнутый чёрный пиджак, а ремень был туго затянут, будто бы чёрные штаны с него могли свалиться. Единственный видимый глаз его, тёмно-карий, широко раскрылся при взгляде на Чую, но и Чуя смотрел на мусорщика точно так же, только двумя глазами. Случайно подувший в закоулок ветер всколыхнул рыжие волосы Накахары, и солнце на мгновение блеснуло в прядях, как в ярких всполохах огня. Так и не убрав телефон в карман, парень вновь глупо улыбнулся, не скрывая удивления: — Синеглазка? — заговорил он как будто знакомым голосом, и перед глазами Чуи пронёсся образ из воспоминаний, любезно навеянных сегодняшним сном, только теперь это был не маленький и застенчивый мальчик со сломанной рукой, а высокий парень из мусорки. — Чуя, да? Ты Накахара Чуя, верно? Чуя не разделял радости встречи. Парнем из мусорки был не кто иной, как Дадзай Осаму — воспитанник и наследник великого и ужасного Огая Мори. Верлен давно не говорил о нём, и Чуя был уверен, что мальчик из сна — просто запомнившийся облик, который наверняка «подох где-то в подворотне, как и подобает бездомным щенкам», как однажды Верлен и выразился. — Ты помнишь меня? Я Осаму- Дадзай сделал шаг вперёд, и это стало его ошибкой. Мгновенно оскалившийся Чуя отскочил назад, сжал руки в кулаки и с размаху ударил ногой Дадзаю в живот. Парень, не успев среагировать и от неожиданности прикусив себе язык, охнул, брызнув кровью изо рта, и отлетел по дуге назад, врезавшись в стену и съехав вниз, оставшись лежать. Телефон из его руки выскользнул на тёмный, мокрый от натёкшей из водосточной трубы воды тротуар, разлетевшись осколками экрана. Чуя быстро убрал в карман свой телефон и снова бросился в атаку, замахиваясь кулаком, вот только Осаму неожиданно быстро оправился от удара и одной рукой остановил кулак Чуи в сантиметрах от своего лица. Чуя с силой давил, отведя вторую руку назад, а Осаму, улыбнувшись окровавленной губой, хмыкнул, не позволяя Чуе себя ударить. — А ты неплох для того, кто вырос в трущобах под крылом психопата, — бросил он с усилием, перед тем как резко откатиться в сторону и отпустить руку Чуи — и Чуя по инерции ударил кулаком в стену. Искры посыпались из глаз, но Чуя и виду не подал, резко выпрямившись и оглянувшись на Осаму. Парень быстро поднялся на ноги, держась рукой за ушибленный живот и слегка сутуля плечи — попробуй выпрямься сразу от удара в печень! Утерев свободной рукой кровь со рта и посмотрев на неё на своей ладони, он шмыгнул носом. — От выращенного психопатом слышу, — сквозь зубы прошипел Чуя. — Полегче, синеглазка, я не планировал драться сегодня. — Не смей так меня называть! Реакция Чуи была молниеносной. Позабыв про боль в разбитом кулаке, Накахара, наклонившись вперёд, вновь побежал навстречу, занеся руку, но Осаму неожиданно подпрыгнул вверх, на секунду согнув ноги в коленях, и, оказавшись над головой Чуи, пнул его ногами в спину, оттолкнувшись от его лопаток и уронив на асфальт, а сам спокойно приземлился. Накахара успел упереться руками в землю и размахнулся ногами, сбивая ушедшего от удара Дадзая с ног и на этот раз успешно — увернуться Осаму не успел и упал на спину. Чуя подобрался на колени и, пока Дадзай не встал, схватил с земли у мусорного контейнера кусок трубы двумя руками, бросившись с ним на Осаму. Дадзай успел выставить руки и схватиться за трубу со своей стороны, не давая прижать себя ею за шею. — Неплохо дерёшься для своего роста, — сквозь зубы выдавил Осаму, щурясь единственным глазом и пытаясь сбросить Чую с себя. — Я укорочу тебе ноги по колено, урод, понял? — Накахара давил руками изо всех сил, но Дадзай, кажется, был не таким слабым, каким показался на первый взгляд — с его-то бинтами. — Будешь не только без глаза, но и без ног. — А мои ноги себе приделаешь, синеглазка? — от услышанного Чуя рванулся вперёд так, что чуть действительно не задушил Осаму трубой за шею, но Дадзай, сжав зубы, вдруг ослабил одну из рук, а вторую выкинул вверх — и Накахара от смещённой нагрузки откатился в сторону. Теперь трубой к земле прижимали уже его, вот только видно было по лицу соперника, что тот устал. — Как-то ты н-не очень хорошо относишься к своему другу, которому давал клятву. — Забудь! Дадзай стоял над ним на коленях, и Чуя этим воспользовался, подобравшись ногами и ударив ими Осаму в живот — тот, ослабив хватку, отлетел в сторону, но на ногах устоял. Труба осталась в руках Чуи, когда тот наконец встал и утёр кулаком грязную щёку. Из-под перчатки стекала струйкой кровь. Дадзай снова держался рукой за живот, стоя спиной к выходу из подворотни. — Какой ты быстрый, — сказал он, сплюнув кровь изо рта. — Психопат Верлен явно постарался над своей собачкой. — Пасть захлопни, щенок, — Чуя перебрал пальцами по трубе и крепко сжал её в руке. — Что ты тут делал? — У-у-у, как грубо. Ты что, работаешь в полиции? Чуя, поднявший своё оружие в воздух и уже было хлопнувший её концом по своей ладони, с удивлением проморгался, и лицо его в этот момент поменялось на слегка недоумевающее. — Что? Нет, с чего ты- — Тогда что за допрос? — Осаму рассмеялся, несмотря на боль, и Чуя скрипнул зубами, поняв, что над ним всего лишь пошутили. — Ладненько, мне пора. Рад был повидаться с тобой, синеглазка! — Чт- Куда ты собрался?! — Накахара было рванулся вперёд, но Осаму спиной вперёд уже ускакал к выходу из подворотни, улыбаясь и приветливо жмурясь одним глазом. — Стой! Мы не закончили! — Не волнуйся, мы ещё обязательно свидимся! — свободной рукой Осаму помахал Чуе на прощание, вызвав ещё порцию воспоминаний, и, отскочив за угол, скрылся среди людей. Чуя встряхнул головой и, отбросив трубу, побежал было за ним, но ни на этой улице, ни на противоположной знакомой фигуры в плаще не увидел. Как этот подонок так быстро исчез?! В недоумении оглядевшись по сторонам, Чуя вновь отступил в подворотню и взялся за голову одной рукой. Боль в разбитом кулаке словно притупилась на время драки, но сейчас дала о себе знать, и, когда юноша, морщась, попытался снять перчатку, то понял, что кровь запеклась на ткани и отрывать её было больно. Шикнув, Чуя оглядел переулок на предмет камер и чего-нибудь ещё его изобличающего, но увидел лишь сверкнувший разбитыми осколками экрана телефон — тот самый, который Дадзай искал в мусорном контейнере и не успел убрать в карман. Присмотревшись к нему, Чуя неуверенно подошёл ближе и присел на корточки, рассматривая, а затем, подумав, что это может пригодиться, поднял его двумя пальцами, вынул на всякий случай сим-карту, бросив её обратно на землю, и осторожно убрал в другой карман брюк. Прогулка закончилась совсем не так, как Чуя предполагал. Но, в конце концов, чего он ожидал после сна, который никогда, никогда не сулит ничего хорошего? Почему он вообще напал? От одного вида Дадзая словно пелена перед глазами появилась со словами Верлена в голове: «Убей!» Осаму даже ничего Чуе не сделал. Это Чуя бросился первым без объявления войны и объяснения причин. А Осаму на прощание, несмотря на побои, даже улыбнулся… Вот вам и воспитание психопата. Верлен по сравнению с этим ублюдком на верхушке Мафии — ангел во плоти. Наверное. Растерев глаза, Чуя огляделся вокруг ещё раз и поспешил убраться отсюда восвояси. Парень вернулся в сумерках, громко хлопнув железной дверью и запирая её на тяжёлый засов. Помещение склада, пустое и кажущееся в сумерках чрезмерно огромным, отдавало громадным эхом каждый малейший звук, каждый вздох, каждый шаг. Верлен на своих препаратах обычно не просыпался от громких звуков, но Чуя на всякий случай замер в тишине, смотря на его недвижимую фигуру, спящую в кресле далеко в тени. Поль не шелохнулся. Вздохнув и прижав разбитый кулак к боку, так и не сняв перчатки, Накахара бесшумно зашагал вдоль стены с картой города к коридору, ведущему в его нору, но, стоило ему пройти половину пути и почти скрыться в темноте, раздался знакомый голос: — Что это с тобой? Едва слышно выдохнув, Чуя нахмурился и остановился. Видимо, Поль проснулся до прихода Чуи и просто не подавал признаков того, что уже не спит. Сейчас Чуя видел краем глаза, как Верлен поднял шляпу с лица и смотрит прямо на него, но не повернул головы. — Ничего. — Что с рукой? — Упал. — Посмотри на меня. Прозорливый сукин сын. Чуя, конечно, вслух никогда не назвал бы старшего брата так, но глупо было надеяться, что Верлен чего-то не заметит даже в полутьме. Поворачивать головы Чуя не стал, оставшись стоять на месте, и Поль, заподозрив неладное, встал со своего кресла, походя размявшись и, подойдя ближе, осторожно взял в руки лицо Чуи за подбородок, развернув к себе. — Ты что, упал и прочертил лицом асфальт? — Поль попытался утереть большим пальцем грязь с щеки Чуи, но тот, оскалившись, дёрнулся назад и отступил на шаг, смотря в сторону. Также глупо было надеяться, что Верлен не заметит крови, стёкшей с разбитого кулака по предплечью до локтя — мужчина схватил юношу за плечи и сжал на них свои руки. — Это что, кровь? Что случилось, Чуя? На тебя кто-то напал? — Никто не напал. Это я напал, — Чуя, хмуря брови, по-прежнему не смотрел на Верлена, но уже не пытался отдёрнуть руку, которую Поль приподнял и с которой попытался снять перчатку. Чуя шикнул и вздрогнул, но Поль крепко сжал запястье. — Вляпался всё-таки. Подожди, — с этими словами Верлен круто развернулся на каблуках туфель и ушёл в коридор, скрываясь в одной из комнат с железной дверью. Чуя же прижал руку обратно к боку, пообещав себе, что в следующий раз, если что-то случится, он вернётся поздней ночью, когда Верлен принимает вторую дозу снотворного и спит до утра. Юноша сидел в кресле, когда Поль заливал раствор хлоргексидина прямо в перчатку. Чуя сжал зубы, чувствуя неприятную щиплющую боль, зато запёкшаяся кровь растворилась и перчатку удалось снять. Костяшки были разбиты, такое чувство, до самого мяса, и Верлен от этого зрелища только поцокал языком. — Что случилось? — заговорил он, выливая обеззараживающее на кровавую кашу и не обращая внимания, что раствор с кровью льётся прямо на каменный пол ему под ноги. — Это они тебя ударили? Кто это был? — Никто меня не бил. Я встретил его в каком-то переулке, ударил в живот и повалил на землю, но когда я замахнулся ударить его в лицо, он увернулся, и я попал в кирпичную стену, — Накахара жмурился, но старался не подавать вида, что ему больно. Верлен обматывал его руку бинтом, и Чуя невольно вспомнил о повязках своего соперника. — Он? — Верлен вскинул светлую бровь и, закончив с повязкой, присел перед Чуей на корточки, заглядывая прямо в глаза. — Кто это был? Кто-то из людей этого ублюдка? — Не совсем, — Накахара ненадолго глянул Верлену в глаза, но снова отвёл взгляд и прижал забинтованную кисть к животу. — Так кто? — Ну… — почему-то Чуя почувствовал, что сознаваться в личности соперника — самому себе вырыть могилу, но либо юноша так и не научился врать, либо старший брат всё равно бы раскусил его ложь на раз-два, поэтому увиливать было уже бесполезно. — В общем, его воспитанник не окочурился несколько лет назад, как мы предполагали. Когда Верлен резко вскинулся и схватил Чую за лацканы его пиджака, Накахара даже с места приподнялся, машинально схватившись обеими руками за запястья Поля, но, чувствуя боль в разбитом кулаке, одну руку всё-таки отпустил. Глаза Верлена горели холодным огнём, а у Чуи быстро-быстро забилось сердце. — Ты убил его? — Верлен смотрел в глаза так, что Чуя нервно сглотнул и отрицательно покачал головой. Ответ старшего брата не удовлетворил, и блондин встряхнул парня, приподняв ещё выше: — Как?! Ты его отпустил?! Он что, оглушил тебя? — Н-нет, я оттолкнул его, и он убежал, — Накахара сжал зубы, отодвинув голову назад и стараясь встать ногами на пол. — Почему ты не догнал и не прикончил его?! — Я не- Не тряси меня! — Чуя зажмурился, когда Верлен снова встряхнул его, как какого-то котёнка. — Почему, Чуя?! Почему ты так сделал? — Поль сжал пальцы на пиджаке юноши так, что послышался треск крепкой ткани. — У тебя был такой шанс! Кто убил твоих родителей, Чуя? Ответь мне! — Мори, — Чуя теперь даже не касался ногами пола. — Кто хотел убить тебя, Чуя? — Мори. — Кто воспитывает ту сволочь, которую ты отпустил?! — Мори! — хрипло выкрикнув это, Чуя оттолкнулся руками от груди Верлена, и тот его наконец отпустил — парень рухнул в кресло и поджал одну из ног, вздрогнув, когда Поль с размаху стукнул руками по подлокотникам и навис над ним. — Почему, Чуя? — неожиданно негромким, но проницательным, пролезающим в самую душу голосом заговорил Поль, и казалось, что тень его скрыла юношу целиком. — Почему ты не убил его? — Он ничего мне не сделал, — сквозь зубы прошипел Чуя, вжавшись спиной в кресло и закрыв больную руку здоровой. — Я даже не понимаю, зачем напал на него. — Ах, не понимаешь? — Верлен сжал одну из рук в кулак и снова с силой ударил по подлокотнику. — Так я тебе объясню. — Не надо мне ничего объяснять, — Чуя зарычал, глянув Полю прямо в глаза, и в его синих глазах блеснул гневный огонёк. — Он нёс какой-то бред, что мне было делать? Даже во время драки он напомнил мне, что в детстве мы были друзьями. И вообще выглядел болезненно. Разве не ты меня учил, что сражаться со слабыми и безоружными идёт против твоих правил? — Напомнил, что вы были друзьями? — Верлен усмехнулся. — Может, он напомнил тебе что-нибудь е- Чуя уже приготовился оттолкнуть старшего брата и убежать к себе, как вдруг Верлен вздрогнул и посмотрел сквозь него, изменившись в лице. Накахара сидел неподвижно около минуты, не меньше, ожидая, что Поль выкинет, но тот не двигался, как будто резко о чём-то задумался, и тогда Чуя негромко окликнул его: — Что с тобой? — Вы были… друзьями, — также вкрадчиво начал Поль, и его губы начали ломаться в широкой улыбке каждый раз, когда он срывался на смешок. — Друзьями, да… Точно… Точно! — Чуя вздрогнул, когда Верлен вдруг выпрямился и, обхватив Чую за плечи, в крепком объятии поднял его с места и поставил на ноги — парень даже звука издать не сумел. — Ты же мой золотой ребёнок! Как я сразу не догадался! Умница мой! — Не догадался о чём? Поль, отпусти- Верлен разжал хватку, поставив Чую на ноги, и, посмеиваясь, отбежал через весь склад к карте на стене, отгибая загнувшийся край и пригвоздив его ножом к стене. На скрытом ранее месте карты чёрным кругом было обведено место базы Портовой Мафии с прилегающими территориями, и прямо в середину этого круга он повесил две листовки: одна была с изображением самого Мори со спины, а вторая, небольшая и ранее Чуей незамеченная, смазанная, демонстрировала самого Осаму, только младше — видимо, старая была фотография. — Поль, что ты делаешь? — Чуя, сделав несколько шагов вперёд, с подозрением смотрел, как тот что-то бубнит себе под нос с широкой улыбкой. — Иди сюда, мой золотой ребёнок, — позвал он, не отворачиваясь от карты, и, когда Чуя подошёл ближе, он вдруг придвинул парня почти к стене и обвёл его голову красным маркером. — Как я сразу не догадался… Молодец, молодец, что не убил его! Смотри. Сейчас ты вотрёшься в доверие к этому щенку, — от этого красного ореола вокруг рыжей головы мужчина провёл стрелку к фотографии Дадзая. — Заставим его поверить, что ты никак со мной не связан, — Поль ткнул пальцем себе в грудь, — а потом, когда этот щенок… — Его зовут Осаму Дадзай, насколько я помню. — Да-да, он самый. В общем, когда этот щенок станет тебе доверять, ты добьёшься благосклонности человека, чьё имя мы не называем, — от Дадзая Верлен провёл красную линию к фотографии Мори, — и, когда окажешься достаточно близко к его логову и к нему… — Поль резким движением вынул нож из рукава и воткнул прямо в голову человеку на фотографии. — Вскроешь ему глотку! От того, как резко и громко Верлен это сказал, Чуя даже дёрнулся, отойдя на шаг назад. — О, ну и этого прикончишь тоже, — Поль как бы заодно перечеркнул красным маркером фотографию Дадзая. Отступив назад и осмотрев карту, Верлен всплеснул руками и расхохотался. — Да! Это же так просто! Чуя, ты гениален! Как я сразу не понял, что ты — идеальный убийца для этой чумы города? — Накахара только нервно сглотнул, прослеживая линию своих убийств. — Артур гордился бы тобой, Тео! — Не называй меня так, — бросил Чуя сквозь зубы. Верлен не ответил. Он с широкой улыбкой потирал руки.