King and Lionheart

Panic! At the Disco — Don't threaten me with a Good Time

Сорванные грани не прокручивались, сколько бы Чуя ни старался. Больше — он сорвал их уже во второй раз. По ощущениям, он сейчас был готов с размаху вдарить по этому проклятому железу гаечным ключом и воткнуть в бак отвёртку, чтоб масло хлестало, как чёрная кровь из артерии, ещё и пнуть до кучи, но каждый раз, когда со рта слетало: «Блядь!» или «Сукина ты дочь, мать твою!», в голову било одно-единственное воспоминание, окатывавшее холодной водой с головы до ног и вызывающее лишь штиль в голове и молчание. Чуя вздыхал, поднимался, крутил в перчатках инструмент, что был в руке, думал о чём-то своём и возвращался к ремонту. Он приходил в какое-то особое, отделённое от всех других чувств состояние, когда видел этот мотоцикл. Он катил его через весь город со спущенным шинами с места последней для бывшего хозяина остановки и теперь нашёл время починить, проводя за ремонтом уже несколько дней. Альбатрос, видимо, сросся со своим железным конём и гонял на нём, несмотря на пробоину в трубе маслопровода и расшатанные гайки на баке с сорванными гранями. Чуя же профессионалом не был, поэтому со вздохом, но взялся за починку, чтобы не убиться на первом же повороте, если не сработает тормоз. Следы от пуль на корпусе — чёрт с ними, царапины можно было закрасить, а вот пробитый бак требовалось заменить. Впоследствии обнаружились и другие проблемы. Будет глупо умереть вот так, после всего, что Чуя уже пережил, просто потому что он врежется в какой-нибудь столб. Посмеётся даже покойный отец. А может и — если услышит его мысленно! — даже Верлен. Он проскальзывал иногда в воспоминаниях, но Чуя встряхивал головой и уходил в ремонт. Альбатрос жертвовал собой и погиб не из-за этого. Чуя не должен, просто не имеет права не оправдать надежд и не достигнуть завещанной ему цели, поэтому мотоцикл требуется починить во что бы то ни стало. Мори-сан, увидев однажды, как Чуя искренне пытается разобраться с ремонтом, предложил помощь местных механиков, но Чуя отказался. Мори-сан, в конце концов, предлагал мастерскую, но Чуя отказался и от этого. Он хотел сам, без чьей-либо помощи, это было его и только его, дорогое и сокровенное, напоминающее о… скажем, том немногом хорошем, что у него было и что не было чем-либо омрачено. Альбатрос как-никак завещал мотоцикл ему, а не кому-либо ещё, верно? Альбатрос погиб не так давно — прошло всего-то около месяца, Чуя не следил за календарём; из него все соки, силы и желания выбил поступок Верлена. В злополучном ремонте он решил утопиться с головой, не думая ни о чём, кроме гаек и шестерёнок перед собой. Голова была пуста. На звуки вокруг он реагировал, как лесной зверь: глядел на источник каждого с опаской и интересом — подойдёт ли ближе, останется ли вдалеке, нужно ли бежать? Да, на Чую все реагировали гораздо спокойнее, чем в первый его период пребывания в новых рядах, если не сказать, что не выделяли его взглядом, эмоциями и движениями вообще, но Чуя всё ещё чувствовал себя волчонком в сплочённой собачьей стае. Здесь, внизу, под зданием Мафии, он был словно в огромном пустом логове, в котором выгрызли старших отца-волка и волчицу-мать, а также всех кутят, а он сам чудом остался в живых. Сюда больше никто не вернётся, но это не значит, что не нужно более быть начеку. И Чуя продолжал держать ухо востро, пытаясь выживать самостоятельно. Он оборачивался через плечо на каждый шум, мерил раздражителя взглядом, пересаживался к нему лицом и работал дальше, крепче сжимая в руке гаечный ключ. Если, конечно, источником шума не был Дадзай. Глядя на Дадзая, Чуя закатывал глаза, шумно выдыхал носом и поворачивался к работе обратно, показывая лишь свой хмурый затылок. Он уже привык, что Дадзай легко мог подойти и положить руку на плечо — как минимум, как максимум — опереться локтями прямо в плечи или в лопатки, и Чуе приходилось двигать мышцами спины, чтобы скинуть ненужный балласт. На дворе царило лето. И без того тёплая весенняя погода сменилась июньской жарой, и спасением были, казалось, только тоннели метро, прохладные торговые центры с включёнными кондиционерами и подземные парковки. Поди найди в большом городе пустые подземелья — счастливчиком будешь! Чуя, конечно же, нашёл. Нечасто встретишь толпы на подземных парковках частных территорий под высокими стеклянными зданиями, между которыми снуют люди в чёрных одеждах и тёмных очках совершенно молча. Со стороны напоминало бизнес-центр, но изнутри были далеко не офисы. Чуя по-прежнему не чувствовал, что принадлежит этому месту, но уже как будто свыкся с этим ощущением отчуждённости, вот и передвигался по главной высотке в одном пиджаке на майку до парковки и обратно. После… произошедшего он не покидал территории Портовой Мафии. Его больше не тянуло в город. Его больше не тревожили кошмары. Его вообще не посещали никакие сны, и ночь проходила безмятежно и быстро: юноша просто проваливался в недолгую черноту, раз или два распахивая за ночь глаза, ворочаясь с боку на бок; Дадзай периодически звал его с собой, но Чуя отказывался, а Дадзай не настаивал. Накахара, конечно, ждал, что Осаму побежит стучать Мори, но Осаму не стучал, а Мори вовсе не появлялся в поле зрения Чуи. Чуя просто знал, что Мори всегда в курсе всего происходящего и всегда всё и всех контролирует, но, если Накахару никто не трогал, значит, Мори позволял. Это было смешно: матёрый волк, вожак стаи, позволяет переярку свободно ходить по стае и питаться общей добычей, при этом не проявляя никакой роли в охоте… Это было даже странно, но юноша не старался этого исправить. В последнее время ему было всё равно на всё вокруг. Чуя в основном проводил время наедине с самим собой и со своими мыслями, пока Осаму был где-то неподалёку: мог что-то рассказывать, мог прийти в комнату к Чуе, незапертую для него, мог даже просить диалога, но видел, что Чуя думает о чём-то своём, и уходил, не оставаясь даже на ночь, хотя как будто хотел. Чуе стыдно было признаваться, но в один момент он очнулся, когда понял, что не видел и не слышал Дадзая уже практически неделю. Он знал, что Осаму был где-то тут, — а где ему ещё быть? — но тот как будто не то чтобы избегал его, но решил оставить в покое. Тишина и одиночество, а вместе с ними отсутствие ограничения свободы действий помогли прийти в себя. День за днём Чуя приводил мысли в порядок, хоть на душе и было гадостно. Мотоцикл помогал немного отвлекаться. Он просто забивал голову гайками и пробитым маслопроводом. Иногда к нему спускались брат и сестра Акутагавы. В первый раз Чуя даже не разобрал издалека, не оборачиваясь, кто это к нему так крадучись направляется, поэтому с резко забившимся сердцем обернулся, крепко сжимая гаечный ключ в руке, но не увидел никого высокого, на кого привык смотреть, вскинув голову. Вместо этого он увидел, как из-за большого чёрного грузовика, стоящего за две машины от него, выглядывают две детские головы, чёрные, как смоль, и совершенно не сочетающиеся с местной аскетичной парковкой. Особенно жутко выглядела маленькая девчоночья голова с тёмными волосами, заплетёнными в аккуратную косу — видимо, работа Коё-сан, — и поначалу холодок пробежал по его спине; Чуя вздрогнул ещё раз, совершенно не ожидав такой гостьи на подземной парковке. По инерции он схватился за сердце и выдохнул, стоило ему наконец понять, что навестить его пришли Гин и Рюноскэ. Мальчишка, не высовываясь далеко, во все глаза смотрел куда-то как будто сквозь Чую, и не стоило долгих раздумий догадаться, что смотрел он на его железного коня. Девочка же, увидев, что Чуя, нервно улыбнувшись, помахал ей рукой, хихикнула и спряталась обратно за машину, неаккуратно толкнув при этом брата. Послышалась возня, и тут же Гин вновь появилась из-за машины, быстро прошагав вперёд и обернувшись с весьма насупленным видом, ведь её выпихнул наружу собственный брат. Рюноскэ, фыркнув, появился тоже, отряхнув рукав тёмной рубашки, вымазанный о грязный угол грузовика. Гин держала свою плюшевую игрушку чёрного дракончика за лапку, но близко к Чуе не подходила. Крошка Рю тоже, посматривая на Чую, не приближался. И тогда Чуя подал, откашлявшись, голос: — Что вы тут делаете? Где Коё-сан? Произнеся «Коё-сан», его снова пробрал холодок. Ему почему-то показалось, что сейчас за то, что он обратился к исполнительнице по имени с уважительной приставкой, ему в затылок что-нибудь непременно прилетит. Почему он не использовал слова «наставница» или «настоятельница?» «Откуда я вообще знаю слово «настоятельница»…» — пронеслось в рыжей голове. Неизвестно, откуда взялся этот страх, но это давно не произносимое имя отвыкло слетать с губ, и Чуя нервно огляделся. Стоило ему развернуться, как обнаружилось, что детей уже нет. Он их не видел, зато прекрасно слышал возню за тем самым грузовиком, из-за которого они показались, поэтому юноша опёрся на колено, со вздохом встал и тихо, как кошка, прошёлся по парковке до чёрной машины. В тени, ведь машина стояла точно под лампой, оказались два ребёнка, и они шептались о чём-то, когда Чуя подошёл, положил руку на край грузовика и заглянул за него. Две пары серых глаз тотчас уставились на Чую, а пара голубых глаз — на них. На него, правда, смотрел двумя красными глазами ещё и чёрный плюшевый монстр в объятиях девочки, но, наверное, он не считался. — Тук-тук, нашёл, — Чуя натянуто усмехнулся уголком губ, говоря негромко, почти шёпотом, но девочка от этого хихикнула и выступила вперёд брата, а брат шмыгнул носом, утёр его рукавом своей белой кофты с высоким воротником и отвёл взгляд. Одеты двойняшки, к слову, были одинаково, исключая то, что на Гин была детская тёмная юбка, а на Рюноскэ — брюки. Чуя невольно задумался о том, что такая одежда маленьких, детских размеров его глазу совершенно непривычна. Как игрушечная, ей-богу. Наверное, оба каким-то образом умудрились улизнуть от бдительного ока Коё-сан… Или Коё-сан сама попустительствовала этому? Подумав об этом, Чуя ещё раз огляделся, на сей раз внимательно вглядываясь в углы, за колонны и в самые дальние места, но никого яркого не обнаружил. Выдохнув, он обернулся и окинул взглядом детей ещё раз. Девочка подошла к нему ещё ближе, совсем не опасаясь, и вдруг, посмотрев на свою игрушку самым серьёзным взглядом, отошла от Чуи и протянула её брату. Рюноскэ посмотрел на протянутого монстрика возмущённо, но взял, после того как Гин практически втолкнула игрушку ему в руки. Сама же Гин почти подбежала к Чуе обратно и вдруг схватила его за руку, со смехом повиснув на ней. Чуя, не ожидав такого, резко выпрямился, широко раскрыв глаза и вскинув брови, и отклонился немного вбок, поднимая девочку тем самым ещё выше. Гин, казалось, только и было это нужно, ведь она, болтаясь головой недалеко от асфальта, который, между прочим, не славился своей перинной мягкостью, только крепче держалась за Чуино запястье. Чуя машинально перехватил пальцами одну из её ручек, прежде чем понял, что девочка просто… развлекается. Он замер и озадаченно поглядел на её брата, а тот со всей серьёзностью пожал плечами Чуе в молчаливый ответ. Чуя, не двинувшись ни на миллиметр и продолжая крепко держать Гин, раскачивающуюся на его же руке, внезапно осознал, что эти дети не просто так заглянули на парковку в поисках каких-нибудь приключений. Они пришли сюда целенаправленно, и целью их был именно Накахара Чуя. Видимо, стоило Коё-сан ослабить свой цепкий взгляд ястреба — и двойняшки вырвались из-под её присмотра. Стоит ли их вернуть ей? Но он не знает, где она. Или стоит оправдать их ожидания и рискнуть шкурой, ведь, возможно, их сейчас ищут? Или… или это какая-то проверка? В любом случае, оставить их одних просто так он не может. Даже если это не проверка, а просто совпадение, что дети бегали по зданию и наткнулись именно на него, то оставить их без призора будет фатальной ошибкой. Юноша закусил губу, огляделся ещё раз, вздохнул и сказал: — Пойдёмте, я вам кое-что покажу. От такого предложения глаза Рюноскэ блеснули. Гин, услышав это, отцепилась от руки Чуи и на одном дыхании спросила: — Покажешь что-о? — Пойдём, — Чуя, встряхнув оттянутой рукой, махнул за собой, кивая на мотоцикл. — О-о-о! Розовая машинка! — у девочки загорелись глаза, и она первой побежала вперёд. В этот момент Чуя подумал, что Гин, возможно, оказалась здесь ещё и потому, что, увидев не привычную чёрную машину, а целый «розовый» мотоцикл, была не в силах устоять, чтобы не посмотреть на него поближе. Брат же был вынужден идти за ней, даже если не хотел приближаться. Теперь Рюноскэ продолжал стоять за грузовиком, робко выглядывая, когда Чуя сделал несколько шагов следом за убежавшей девочкой и остановился, оглянувшись. Акутагава-старший хлопнул глазами, поглядев на него. Накахара улыбнулся и поманил рукой за собой. — Пойдём. Покатаю. Хочешь? Сказал он это негромко, чтобы девочка не услышала раньше времени и не устроила радостный визг. Рюноскэ, конечно, это услышал, дважды моргнул и с неуверенностью вышел из-за машины. Чуя махнул рукой в сторону мотоцикла и пошёл вперёд, не дожидаясь, пока ребёнок его нагонит. Пусть сам подойдёт. Первым на сиденье мотоцикла сел чёрный монстрик. Гин, довольная своим действием и ни секунды не сомневавшаяся в его правильности, отошла и с улыбкой, весьма деловито стала смотреть, как выглядит её плюшевый любимец верхом на «розовом», как она и сказала, мотоцикле. Игрушка, правда, долго не продержалась и начала заваливаться на бок, норовя измазать в пыли асфальта свою чёрную морду, но Чуя вовремя присел и успел поймать дракончика-собачку-кошечку у самой земли. Гин хихикнула, когда парень протянул ей игрушку и встал. — А можно? — поинтересовалась девочка, закрывая игрушкой пол-лица и смотря на Чую своими большими серыми глазами. Рукой она указывала на железного коня, и Чуя, упёршись одной рукой в бок, пожал плечами. — Можно, только осторожно. Мотоцикл стоял крепко. Во всяком случае, маленькая девочка не сможет его уронить, даже если на бегу в него врежется. Она отошла к брату, стоявшему в двух шагах от «розовой машинки», снова втолкнула ему в руки своего мягкого зверька и вернулась к мотоциклу. Неуверенно потоптавшись рядом, поискав, за что бы зацепиться, и, закинув руки за сиденье, девочка начала пытаться карабкаться наверх. Гин морщила нос, дула щёки, но подтянуться у неё не получалось. Чуя, поначалу наблюдая за этим и не планируя к детям даже прикасаться, понял, что без его помощи девочка не справится, и протянул было к ней руки, да вот только… Ребёнок — не котёнок и не игрушка. Как бы так взять-то… Чуя шумно выдохнул носом и подхватил девочку под руками, подтягивая её наверх, на сиденье мотоцикла, и тут же разжимая хватку, словно мог о неё обжечься. Гин же даже внимания на это не обратила, словно привыкла, что её держат на руках, и потянулась к ручкам. — Только ничего не нажимай, — успел попросить Чуя, прежде чем Гин потянулась нажать на газ. Судя по всему, Гин привлекал цвет корпуса мотоцикла, ведь от ручек, приборной панели и всего остального она быстро отвлеклась и больше к этому не вернулась. Больший интерес ко всему этому был у Рюноскэ, но мальчик явно стеснялся подойти ближе. Тогда Чуя, подняв с асфальта гаечный ключ, показал его крошке Рю. — Хочешь мне помочь? Тут гайку одну нужно прикрутить. Попробуй. Мальчик поначалу не среагировал. Он только посмотрел на Чую — и всё. Чуя уже подумал, что контакта у него не вышло, но Рюноскэ словно поборол сам себя в этот момент, крепко сжал за хвост чёрного плюшевого монстрика сестры и подошёл ближе, аккуратно, словно инструмент может укусить, подцепляя маленькими пальцами ключ с руки Чуи. Юноша опустился на колено, показывая на одну из гаек и на её место у колеса. — Вот сюда, — он ткнул пальцем в перчатке. — Давай я подержу твоего уро- кхм, то есть, игрушку, — и протянул руку, намекая, чтобы дракончика-собачку вложили ему в ладонь. — А ты закрутишь вот эту гайку вот сюда. Я помогу, если что. Рюноскэ, продолжая упорно молчать, оживился. Он тотчас разжал хватку на игрушке, отдавая её в волю Накахары Чуи, и Накахара поклясться готов: если б он не протянул руку, Рюноскэ кинул бы игрушку прямо на землю. Мальчик аккуратно поднял гайку с картонки на земле, на которой и лежал Чуя, когда занимался ремонтом, приладил её на место и обхватил пастью гаечного ключа. Скрип, скрип, скрип — гайка ввинчивалась, Рюноскэ старался, держа ключ двумя руками, а Чуя затаил дыхание. Даже Гин свесилась с сиденья и наблюдала. Когда гайка была закручена на место, Чуя усмехнулся. — Молодец. Ты мне очень помог, — проговорил он, и Рюноскэ, услышав это в свой адрес, едва не просиял. — А теперь, — Чуя встал, — как я и обещал… Наставница Коё наблюдала издалека. Она, на самом деле, пришла недавно, сняв туфли на каблуке и держа их сейчас в одной руке, прекрасно зная, что Верленовский волчонок услышит её за километр в этой обуви. Она знала, что дети просились к «рыжему мальчику», но не хотела, чтобы они к нему спускались. Всё-таки «рыжий мальчик» в последнее время замкнулся в себе и всем своим видом показывал, что не желал общаться ни с кем, кроме мотоцикла и гаечного ключа. Коё предлагала обоим Акутагавам посмотреть со стороны, но стоило ей ненадолго отвлечься… Сейчас она стояла за одной из колонн и наблюдала, как Накахара Чуя, усадив обоих детей перед собой и сидя на самом краю сиденья, на крохотной скорости делает несколько кругов по парковке. Это не было проверкой или запланированным действием. Но на ужин Верленовскому волчонку в этот день Коё добавила незапланированный десерт. Пусть. Желание делать всё самому сыграло злую шутку, когда оказалось, что на подземной парковке весьма холодно в одной майке, а ремонтировать мотоцикл с длинными рукавами — это и запачкаться, и жарко. Чуя терпел: он поднимался с картонки на тротуаре, разминал плечи, снимал пиджак, оставаясь в одной исподней майке, и возвращался в горизонтальное положение обратно. Парковка за день почти не менялась — за машинами заходили не все Чёрные Плащи; всего пару раз за день с парковки кто-то уезжал на своей дорогой, на взгляд Чуи, тарантайке, за которой он же и наблюдал из-за шума мотора и колёс. В основном царила тишина, эхо от каждого сорванного оборота гаечного ключа и от ругани. Больше — ничего. Дни Чуи состояли из ремонта и перерывов на обед; поднос с едой Коё-сан оставляла у двери в его комнату, не спускаясь под здание. Чуя против не был. Он не то чтобы имел право быть против… Он вообще мало какие права имел в этой хорошо сбитой стае волков. Скажите спасибо, что кормят, а не заставляют зарабатывать еду! Если бы Коё-сан спускалась, он бы привык слушать звук вокруг и как минимум стук каблуков, поэтому сейчас, в полной тишине, он даже не старался прислушиваться к тому, что происходит. Он реагировал максимум на шум заводящейся машины, выезжающей на поверхность. Поэтому, когда сверху раздался резкий вопрос: «И долго ты тут возиться будешь?», Чуя едва не подскочил на месте, чудом не врезавшись лбом в край мотоцикла, зато ударив самого себя по лбу гаечным ключом. Искры брызнули из глаз, и образ Дадзая возник только в голове, когда Накахара зажмурился и с шипением стал растирать ушибленное место. Дадзай усмехнулся, но Чуя этого не видел. Он со звоном бросил ключ на тротуар рядом с собой и упёрся в него же рукой. — Блядь… — он шумно вдохнул носом, стараясь не пустить слёзы от неожиданной боли, и со злостью вскинул голову, глядя на Осаму. Тот стоял перед ним без пиджака, наклонившись и упёршись руками в колени, глядя ему в глаза. — Что тебе нужно? — Тц, всё копаешься в моторе, — Осаму фыркнул, выпрямился и переместил взгляд на железного коня. — А другого занятия у тебя нет? — А тебе что? Хочу и копаюсь, — Чуя согнул ноги в коленях и сложил на них руки, отойдя от испуга. — Долго чинишь что-то, — Дадзай похлопал мотоцикл по корпусу. — Как будто локомотив, а не маленький электрический велосипед. — Тебе что-то нужно? — Накахара прикрыл глаза и растёр ладонью в перчатке шею, не отвечая на подколку. А смысл? Он не скрывал, что ничего в ремонте не смыслит, но это было единственной альтернативой, чтобы не закрыться надолго в комнате и не переживать свои мысли наедине с самим собой. К тому же у него что-то получалось! Мотоцикл, по крайней мере, заводился — Чуя проверял. — Да так, поинтересоваться зашёл, — Осаму зевнул, как скучающая — или нервничающая, раздосадованная? — собака, и прикрыл рот рукой. — Я уже забыл, как ты выглядишь, пока ты тут возишься в полутьме. Прогуляться не хочешь? Чуя шмыгнул носом, сжал в руке гаечный ключ снова и вскинул взгляд на Осаму. Тот был в привычном виде: белая и мятая рубашка, из-под ворота которой виднелись бинтовые повязки и рукава которой были закатаны до локтей, чёрные отглаженные брюки, блестящие в свете ламп с потолка парковки лакированные туфли. Из-за тех же ламп вокруг его тёмных вихров растрёпанных волос расплывался будто белый ореол, и из тени его лица сверкали только карие глаза, будто глаза хищника. Чуя присмотрелся, понимая, что действительно Дадзая давненько уже не видел, осмотрел его с головы до ног и хмыкнул. — Тебе не жарко? Опять в тридцать три одежды впялился. — Я привык так ходить! — Осаму скрестил руки на груди и нахмурился, надув щёки. — Ладно тебе, — Чуя даже не думал подниматься с места, упёршись в коленку локтем и подперев ладонью щёку. — Что теперь, раз ты обмороженный. — Кто бы говорил. — Кто? Дадзай прищурился, наморщив нос, и посмотрел на Накахару сверху вниз с вызовом, ища во всём его виде, за что бы зацепиться и за что бы подколоть, а Чуя в одной исподней майке, испачканной на вороте машинным маслом, старых своих кедах из прошлой жизни и чёрных брюках сидел с довольным видом и ухмылялся уголком губ. Он медленно вскинул бровь, видя, что Осаму готов сказать полностью противоположное обмороженному, брошенному в его адрес, но понимает, как это будет звучать, поэтому пытается подобрать другое и раздражается всё больше. — Ну-ну, я слушаю, давай, блесни, — Чуя довольно прищурился в ответ. — Не скажу, — Осаму встряхнул руками и опёрся о мотоцикл. — Ну и молчи себе. Я победил. — Ты победил в споре, но не в битве, понял? — Ты пришёл-то зачем? Мне мешать? — Да нет… — Ну и иди себе. Не мешай. Дадзай ещё постоял немного на месте, наблюдая за тем, как Накахара занимается мотоциклом: подкручивает что-то в колёсах, проверяет трубы и газ, садится периодически на сиденье и жмёт на педали, оглядываясь назад и что-то высматривая. — Что-то должно произойти? — Нет, — Чуя слез с сиденья, не отвлекаясь от мотоцикла, и вновь полез под него. — Вернее, да. Не должно произойти чего-то, чего я, — он лёг на картонку и стал щупать рукой гаечный ключ, находившийся буквально в сантиметре от его пальцев, — не ожидаю… блядь, да где? Дадзай, видя, как Накахара злится и не может нащупать инструмент, хмыкнул и бесшумно, пользуясь тем, что Чуя не смотрит, поднял ключ с асфальта. Первым делом, когда Чуя с раздражённым рычанием оттолкнулся от мотоцикла и поднялся на руках, садясь и смотря вокруг, его взгляд упёрся в ноги Осаму перед собой, пробежал до его лица, и Чуя обнаружил, что Дадзай стоит, наклонившись с прямыми ногами, над ним, упирается одной рукой в свою коленку, а пальцами второй держит гаечный ключ прямо над рыжей головой. Чуя согнул ногу в колене, сложив на неё руку, и озадаченно посмотрел прямо на ключ, а потом, не меняя положения головы, перевёл взгляд на Осаму. Тот сверкал единственным глазом из-под повязки и хитро лыбился. — Это ищешь? — протянул Дадзай, покачав ключом над рыжей головой. — Отдай, — Накахара, нахмурившись, потянулся рукой вверх, но Дадзай неожиданно вскинул инструмент выше, из-за чего Чуя едва пальцами коснулся этого треклятого ключа. Чуя вскинул бровь, с непониманием и возмущением глядя на Осаму. — Блядь, отдай, чё ты делаешь? — А ты забери. Накахара опустил голову, прищурившись и глядя на Дадзая. У того не изменились ни взгляд, ни улыбка, а главное — Дадзай смотрел глаза в глаза в ответ, ни моргая и ни отводя взгляда. Если бы Чуя мог выдыхать пар из носа, как, например, кипящий чайник или древний дракон, то он бы это сделал, но, фыркнув, он вскинул голову на гаечный ключ обратно, подскочил на месте и вцепился рукой в инструмент. Вскакивать с сидячего положения оказалось не самым лучшим решением, и Чуя, выхватив ключ, который Дадзай тотчас отпустил от неожиданности, рухнул на картонку и резко стукнулся спиной о мотоцикл, зашипев от удара, и, зажмурившись, стал растирать плечо, ударившись о железо. Дадзай от неожиданности выпрямился, наблюдая, как Накахара жмурится и пытается размять плечо, садясь нормально, вытягивая ноги, и одной рукой упираясь в картонку, а второй сжимая ключ с такой силой, что Осаму показалось, что этот ключ сейчас треснет и разломится пополам. Чуя гневно глянул на парня исподлобья, сверкнув голубыми глазами. — Зачем ты пришёл? Что тебе нужно? — Да… ничего особенного, — улыбка с лица Дадзая сошла, и он нервно перебрал пальцами по пальцам, забегав глазами по парковке. — Тогда не мешай, прошу, — сквозь зубы бросил Чуя, глядя на Осаму всё так же хмуро. Дадзай нервно усмехнулся и отошёл на шаг, стукнув каблуками туфель — слишком громко на пустой парковке. — Уйди. — Ладно, я… Нет, я вообще-то пришёл… — Чуя даже не ответил, молча наблюдая за тем, как Осаму будто на ходу выдумывает, что бы такого сказать и не показаться дураком. — Ты точно не хочешь пойти воздухом подышать? Там это… Погода хорошая. И я знаю одно место, куда бы мы могли сходить. — Нет. — Ну, ладненько! — Дадзай снова нервно засмеялся, спрятав одну из рук за спину, а второй растерев шею, начиная отходить в сторону. — Тогда хорошо тебе посидеть тут со своими… э, железяками. Ты звони или пиши, если что-то понадобится, я тут, рядом, хорошо? Чуя не ответил, только молча кивнул. Он провожал Осаму взглядом, пока тот уходил, а Осаму беспрестанно оглядывался; заметив, что Чуя не спускает с него глаз, он резко развернулся, окончательно скрыв лицо за подошедшими дверями лифта. Чуя только выдохнул, смахнув спавшую на лоб прядь, и накрыл рукой лицо, упёршись локтем в колено. Он чувствовал себя… неясно. Для чего ты приходил? Просто предложить прогуляться? И… «И почему я отказал? — пронеслось в голове у Чуи. — Может, мне действительно не помешал бы свежий воздух». В груди что-то неприятно перевернулось с боку на бок, на что Чуя рыкнул, стукнул рукой с ключом по асфальту и опрокинулся на картон, вновь подлезая под мотоцикл. Свежий воздух ему, может, и нужен, но не сейчас. Вечером, может. И одному. Если Дадзай снова потащит его куда-то в город, Чуя не выдержит. Менять что-то было поздно в любом случае. Чуя решил не думать об этом и полностью посвятить себя оставшемуся ремонту. За временем юноша не следил, но, судя по его ощущениям, через несколько часов мотоцикл был наконец-то рабочим. Чуя даже сел на сиденье, отряхнув руки в перчатках и собираясь его завести, но за спиной послышался шум. Он машинально оглянулся, сразу замечая, как и из лифта, и на лестнице одновременно показываются люди в чёрных одеждах. Трое там, трое там… У Чуи засосало под ложечкой. Стало тревожно. Он почему-то сопоставил свой отказ Осаму и этих внезапно появившихся людей, которые вполне бы спустились сюда по указке боссовского сыночка. Чуя напряженно всматривался в толпу, чувствуя, как нервно поджимается и урчит живот. Он перебрал пальцами по рулю и бесшумно соскочил на асфальт, отходя за ближайшую колонну. На полупустой парковке спрятаться проблематично, как и уйти из виду, если только ты не птица, которая может взлететь и спрятаться где-то под потолком, или, например, маленькая мышь, которая может юркнуть в норку… Накахара нервно сглотнул, видя, как Чёрные Пиджаки приближаются к нему. Нет, они точно шли толпой к нему и к его мотоциклу! Он уже как будто бы влился в местную компанию, но именно сейчас он чувствовал, что за отказ Дадзаю ему сейчас прилетит по шапке. Мало ли! Или это разыгравшаяся тревожность? Сердце оглушительно забилось. Ожидать расправы, даже словесной, а потом и сопровождения на самый верх, не хотелось, и Чуя вспомнил про гаечный ключ, который по-прежнему сжимал в руке. Как бы отвлечь внимание, чтобы успеть спрятаться?.. Очень просто. Накахара прижался спиной к колонне, на мгновение становясь невидимым, и швырнул ключ в одну из дальних машин. Когда в ту громко стукнуло, а сама она завизжала сигнализацией, Пиджаки засуетились, послышались их голоса: «Что за чёрт? Что случилось? Вы тоже слышали удар?» Это было совершенно глупым решением, ведь больше никто, кроме Накахары Чуи, этого сделать не мог, и Чуя прекрасно понимал это. Ему просто нужно было отвлечь внимание, и он это сделал. Когда пять Пиджаков свернули в сторону кричащей машины, один из них — естественно! — стал приближаться к колонне, за которой прятался маленький и юный примкнувший к ним Сын-Того-Кого-Не-Называют. Неясно, почему он так сделал, но прямо сейчас один из Пиджаков всё больше недоумевал, почему слежку за ним отменили. Он — вон, что творит! За ним глаз да глаз бы. Может, если Поль Верлен немного рехнулся, то его воспитаннику это передалось? — А теперь объясни, зачем ты это- — мужчина поправил лацкан пиджака, взялся ладонью за колонну и наклонился за неё, но… неожиданно для себя никого не увидел. Что? Он огляделся по сторонам и даже обошёл колонну кругом на случай, если вдруг юноша обладает способностями ящерицы и бесшумно передвигается в обратную сторону вкруг колонны, но рыжего там не было. — Куда ты делся? Чуя прекрасно всё слышал и видел. Он слышал, как его позвали, как Пиджаки, отключив сигнализацию и обсуждая, что «не мог же этот ключ телепортироваться сам, значит, его швырнули», столпились, походили кругом его мотоцикла и обронили даже, что «пацан-то разбирается в ремонте, что ли?» и «если эта колымага поедет, я уверую», а потом, не обнаружив хозяина, начали удаляться туда, откуда пришли. «Может, он сам ушёл за ним-то? — продолжали звучать мужские голоса. — Почему вообще мы должны это делать? Пусть эти дети сами разбираются». На «детях» Накахара нахмурился. Давно он не слышал, чтобы его называли… нет, даже обзывали ребёнком! Но Пиджаки прошли мимо Чуи — и хвала всем богам. Судя по разговорам, они подумали, что пацан каким-то образом сумел быстро добежать до края парковки, задеть машину — нарочно или случайно — и выбежать на улицу. Он бы и рад, да такую скорость бы ему! Равных бы не было. Но он, к сожалению, простой человек, и всё, что у него есть — это мозги, воспалённые паранойей, что все вокруг являются ему врагами, и бегущие вперёд ноги. В конце концов, зря его, что ли, учили прятаться всю жизнь? Чуя не дышал, пока не наступила оглушительная тишина, лишь слышно было, как совсем тихо работает лифт, едущий куда-то совсем наверх. Чуя, на самом деле, видел только их ноги в чёрных лакированных туфлях и чёрных выглаженных брюках, и тихо выдохнул лишь тогда, когда убедился, что он на парковке совсем один. Ему, невысокому и даже маленькому, оказалось очень легко юркнуть, как мышке в норку, под ближайшую машину, а Пиджаки не то не сообразили, что от них будут так изощрённо прятаться, не то и не намеревались искать его. Обычно лежать на асфальте было холодно, но сейчас, когда Чую немного поколачивала нервная дрожь, асфальт казался раскалённой лавой. Глубоко вдохнув и положив голову на руки, он почувствовал себя в такой безопасности, что не захотел вылезать из своей «норки». Он видел и слышал всё, а его — никто. Живот по-прежнему сводило нервной дрожью, но Чуя, закрыв глаза и упёршись подбородком в кулак, взирал на открывшийся вид парковки из-под чужой машины. Он уже почти успокоился, когда лифт снова заработал. Он ехал откуда-то сверху, спускался медленно и степенно, как большой хищный зверь, и Чуя уже с неким любопытством выглянул из-за шины, внимательно глядя в сторону звука. Двери были скрыты от него, и из-под машины обзор был достаточно узким не просматриваемым, Он видел серый асфальт, видел ещё несколько машин и свой мотоцикл, никем не тронутый, хоть Чуя и побаивался, что его могут пнуть, уронить или что-то ещё. В конце концов, на этом самом мотоцикле убегал человек, на которого у Мафии был зуб. Звук лифта приближался, пока наконец не замер, а двери с плавным шорохом не разъехались, оповещая тонким писком о прибытии на нужный этаж. Сначала Чуя, напряжённый, как струна или готовая к прыжку кошка, не слышал ни единого звука, а потом… А потом в гробовой тишине парковки стукнули каблуки. С этим звуком у Чуи оборвалось сердце, и он почувствовал, как горячий и непонятный страх разлился в животе, бросая его в дрожь. Пиджаки его не нашли, а вот Коё-сан — это уже тяжёлая артиллерия! Он резко ощутил себя маленьким мальчиком, разбившим, например, вазу и прячущимся теперь от разъярённых родителей. Но вместе с каблуками раздался детский короткий смешок, и на парковку, в поле зрения Чуи, вбежала маленькая детская фигурка. Юная Гин Акутагава, покрутившись на месте, обернулась на показавшуюся с лифта наставницу вместе со второй маленькой детской фигуркой рядом, и побежала вперёд. — Не убегай далеко, — раздался негромкий женский голос. — Мы ищем Чую? — засмеялась девочка в ответ. — Да, милая. — Чуя внимательно вслушивался в интонацию голоса Коё, не улавливая металлических ноток, и ему даже стало как-то… спокойнее. Если бы было что-то серьёзное, детей бы тут точно не было. Ему даже взбрело в голову показаться самому, но спрятавшаяся глубоко в душе мышь, пребывавшая всегда настороже, настойчиво требовала оставаться в укрытии до последнего. — Чуя-кун решил сыграть с вами в прятки. Вам необходимо его отыскать. — Хорошо! Застучали каблучки маленьких детских туфелек — это Гин резво побежала куда-то в сторону, только и успел мелькнуть чёрным пятном её плюшевый монстр в руке. Рюноскэ же оставался подле Коё-сан, и Чуя постарался бесшумно отползти подальше, чтобы его случайно не увидели издалека. Он видел, как Рюноскэ в нерешительности дёрнул наставницу за штанину, и та на выдохе спросила: «Что такое?» Тот посмотрел на неё и поманил рукой вниз, к себе, и Коё со вздохом присела на корточки. Мальчик что-то прошептал ей на ухо, а та также негромко ответила: — Нет, с Чуей всё будет хорошо. Его никто не будет ругать. С ним просто хотят поговорить. «Поговорить? Со мной? О чём?! — у Чуи внутри снова что-то обрушилось, только уже не от страха, что по его душу пришли другие люди. В голове проносились воспоминания об Альбатросе и о Липпмане. Они что, поймали кого-то ещё, только теперь хотят предупредить Чую заранее?! Он шумно задышал, но резко зажал рукой рот. — Только не это, я умоляю!» Сердце билось в груди чрезвычайно громко. Чуя вперил взгляд в асфальт, стараясь дышать как можно тише, но ему казалось, что он сейчас задохнётся к чёртовой матери. Он не был готов пережить такое ещё раз!.. Краем глаза он замечал, как ноги маленькой девочки ходят вокруг мотоцикла, и старался дышать без единого звука, но сейчас его не волновали ни Гин, ни мотоцикл. Он пытался успокоить себя и привести в чувство, лёжа на раскалённом, как лава, асфальте. Только бы не поймали кого-то ещё, не может такого быть! Если Липпман выжил, — а он должен был! — то сообщение Чуи для них должно было дойти быстро и ясно. Чуя не поверит, если кто-то всё равно попался! Он слышит: «Чу-уя, где ты? Чу-уя! Куда ты спрятался?» Его ищет Гин. Девочка покрутилась у мотоцикла, сбегала в одну сторону, в другую, растерянно потопталась на месте и убежала дальше на парковку. Чуя проводил девичью фигурку краем глаза, прижав пальцы почти к носу и постепенно успокаиваясь. Если бы случилось что-то подобное, за ним бы не послали детей… Это очевидно. Тут какая-то другая причина. Может, это действительно связано с Дадзаем и тем, что Накахара послал его куда подальше? Он, конечно, постеснялся в выражениях, но тем не менее отказ был. Когда над головой раздалось мерное и тихое постукивание, Чуя вздрогнул и задержал дыхание. Стук раздавался сбоку, и юноша медленно перевёл взгляд на источник звука. Он увидел, как перед машиной, примерно у передней двери, сидит на коленях крошка Рю, постукивая кулачком по порогу под дверью и наклонившись чёрной головой прямо под машину. Пара серых глаз уставилась прямиком в пару голубых напротив, и воцарилось молчание. Тук-тук, тук-тук. Его нашли. Можно вылезать. — Ты меня нашёл, — нервно выпалил Чуя, словно отряхиваясь от застрявших в горле слов, и вскоре вылез наружу. Крошка Рю стоял рядом, глядя на Чую снизу вверх, и Чуя, посмотрев на него в ответ, протянул к нему руку и потрепал по чёрной голове. — Один-один. Все страшные мысли и нервная дрожь остались там, внизу, под тесным и тёмным, холодным пространством машины и асфальта. У него только один раз что-то прыгнуло в животе, поджалось и перевернулось, когда он услышал, как к нему бежит девочка и со смехом виснет на его руке, а он, чуть наклонившись вбок, держит её, не сводя взгляда с приближающейся к нему Коё-сан. Стуча каблуками, женщина подошла, осматривая Чую с ног до головы, и остановилась в нескольких шагах, явно сперва не понимая, откуда тот так резко появился, как чёртик из табакерки, но потом, осознавая, неожиданно улыбнулась. При её виде Чуя выпрямился, посмотрел ей в глаза и быстро отвёл взгляд, чувствуя вину за то, что Гин виснет на его руке. — Оригинальный способ спрятаться в месте, где не так уж много для этого мест, — она заложила руки спину. Чуя в ответ нервно усмехнулся и заложил свободную руку за шею. — Подчинённые говорили, что ты сбежал. Неужели смог отвлечь их и бесшумно уйти в укрытие? Коё-сан ждала ответа. Чуя прочистил горло, прижав кулак ко рту, и заговорил: — Смог. Меня учили быстро ориентироваться. — Я заметила. Идём со мной, Чуя-кун, — Коё-сан не стала заострять внимание на том, кто именно учил Чую так ловко прятаться. — С тобой желают поговорить лично. — О чём? — Чуя сразу вскинул голову и посмотрел наставнице в лицо. Если бы он мог отступить на шаг, он бы отступил, но сзади была машина, а по обе стороны от него стояли брат и сестра. — Я ничего не делал. — Тебя никто ни в чём и не обвиняет, — Коё покачала головой и поманила обоих Акутагава к себе. — Просто Мори-доно желает видеть тебя. Будь добр подняться к нему, как освободишься. Чуя шумно сглотнул. Гин помахала ему ручкой на прощание, когда Коё уводила детей обратно к лифту, и, оставшись одному, ему понадобилось ровно две минуты, чтобы понять, что «когда освободишься» — это вовсе не растяжимое понятие здесь, а укладывается в весьма строгие рамки. Шмыгнув носом и отряхнув перчатки, он закинул пиджак с ручки мотоцикла за плечо и побежал с парковки наверх. По привычке он готов был преодолеть всё расстояние до самой верхушки пешком, но почему-то побоялся встретиться с Дадзаем, любившим шататься по зданию, поэтому на втором этаже свернул к лифту, дождался пустой кабины и резво поднялся на нужный этаж, постоянно нажимая кнопку, чтобы никого не подбирать по пути. Он как будто бы давно, на самом деле, не выбирался в главное здание днём, при солнечном свете, и теперь чувствовал себя перед этими окнами в пол так, словно вышел в чистое поле и расправил руки навстречу всем ветрам. Ему казалось, что на него все смотрят, но Чуя встрепенулся, стряхивая с себя ощущение прилипших взглядов. Он не мог понять, как себя ощущает: не то уже привыкшим к новой обстановке, не то чувствовавшим, что обстановка его отторгает. С этой мыслью перед ним раскрылись двери лифта, и он, моргнув, молча смотрел на то, как пред ним открылся знакомый и одновременно далёкий в воспоминаниях вид красного ковра под ногами, неба сквозь панорамные окна и яркого закатного солнца, разлившегося кровавым глазом над городом. Единственным глазом зарева, рвущегося с пристани и будто внимательно наблюдающего… Юноша встряхнул головой, стряхивая наваждение и просящиеся сравнения. Ничего не нарушало этого молчаливого, величественного, оторванного от тяжёлой жизни тех, внизу, образа, лишь зашелестевшие, тихо закрывшиеся двери лифта, не дождавшегося, когда из его нутра выйдут. Чуя ещё немного постоял, моргнул ещё раз, прислушался к окружающим звукам, но было тихо, как в железном гробу. Не играла даже мелодия, которая играет обычно; видимо, кабина сочла, что из неё вышли, и вошла в режим ожидания. Парень накинул пиджак на плечи, не продевая руки в рукава, похлопал себя по пыльной майке и нажал на кнопку раскрытия дверей, практически вываливаясь наружу. Остановившись, он огляделся, но ни хвоста, ни случайных свидетелей не обнаружил, поэтому направился прямиком к большим и внушительным, закрытым дверям кабинета Огая Мори. Не хватало двух телохранителей с пулемётами и каких-нибудь грозных собак обязательно чёрного цвета. Перед дверьми Чуя остановился. Если не знать, что там, внутри, кто-то есть, то можно подумать, что юноша на этой высоте сейчас абсолютно один; но нутро кабинета пустовать не могло. Перед тем как постучаться, он посмотрел на свою майку, увидел на краю чёрное пятно бензина и постарался заправить этот край под штаны. В целом, ему уже ничего не поможет, поэтому, вздохнув, он примерился рукой к двери. Сначала он размахнулся кулаком, но, подумав, развернул руку тыльной стороной к двери и аккуратно постучал костяшками пальцев, оповещая, что он пришёл и что он входит. Ответа не последовало. Чуя сглотнул, откашлялся в кулак и толкнул дверь вперёд. Та, конечно, была не заперта. Кабинет Огая Мори не изменился. В конце концов, чему тут меняться? Если бы Чуя не был тут раньше и лишь строил свои догадки о логове Того, Чьё Имя Нельзя Называть, то он бы мог себе напридумывать череду свежих тел, окровавленных и убитых разными способами, подвешенных за шеи и головы на крючки под потолком, как выловленная из реки рыба. Сейчас же, если не приглядываться, Огая Мори даже не особо видно. Он сидел там, в своём высоком кресле в конце стола, откинувшись на спинку и перебирая пальцами по какой-то папке с документами. Сидел он в полуразвороте и глядел на что-то на своём столе, но никак не в сторону двери; вся его тёмная обычно фигура, всегда выделяющаяся на общем фоне тем, что будто бы поглощала свет и образовывала вокруг себя тень, сейчас терялась на фоне высоких стульев-кресел и прочей немного вычурной мебели. Чую он определённо видел, но не обратил внимания на то, что парень вошёл. Чуя же, стоя как вкопанный, огляделся, ожидая увидеть Дадзая (но не увидел), перемялся с ноги на ногу и негромко начал: — Вы желали меня видеть. — Да. Присаживайся, — также коротко бросил Мори и махнул рукой куда-то рядом с собой. Судя по всему, имел в виду один из стульев. Чуя тихо прошёл, не смотря в его сторону, дошёл примерно до середины длинного стола и взялся уже за один из стульев там, но Мори вдруг бросил на него взгляд единственного глаза и прервал: — Нет, не туда. Поближе, пожалуйста. «Пожалуйста, — промелькнуло у Чуи в голове. — Как часто вообще такой человек, как он, говорит это слово? Особенно таким, как я». Вслух, конечно, Чуя ничего не сказал, он ведь не смертник. Вместо этого он кивнул, оставил тот стул, за который взялся, и прошёлся практически до стола Мори. Пальто его, чёрное, как смоль, висело на высокой спинке его кресла, а сам он, в белой рубашке, вздохнул, взялся за повязку на своём глазу, проведя пальцами по завязкам, теряющимся в чёрных волосах, и немного поправил её. Делая это, он прикрыл свой единственный глаз, и Чуя, заметив это, тут же отвёл взгляд и сделал вид, что занят отодвиганием стула, чтобы сесть в него и потеряться в нём ещё больше, чем сам Огай Мори на своём троне. Интересно, терялся бы так же на общем фоне его, Чуи, родной отец?.. Вряд ли бы тут было так же… скромно, если бы правил именно великий и ужасный Артур Рэмбо. Накахара Чуя, к сожалению или к счастью, живёт в мире, где победил тот, кто сидит сейчас перед ним. Мори посмотрел на юношу своим тёмным глазом, упёрся локтями в стол, сплёл пальцы между собой и положил на них подбородок. Чуя упёрся руками в сиденье стула и упёр взгляд в столешницу. — Скажи мне, — вновь начал Мори, глядя прямо на Чую, — Дадзай-кун ведь приходил к тебе сегодня? «Так и знал, что из-за него». — Приходил. — Говоря это, Чуя почувствовал странное облегчение. Он был рад, что его вызов сюда никак не касался его прошлой жизни. — Звал… хм, как он это говорит, — Мори покрутил рукой в белой перчатке в воздухе, — прогуляться, да? — Звал, — Чуя кивнул. Не хватало ещё, чтобы его отчитали за простой отказ! Он тут что, нянькой нанимался?! У них даже разницы в возрасте нет почти! Нет же? — И ты отказал. — Отказал, — Чуя прекрасно услышал, что у Огая Мори не было вопросительной интонации в голосе. Он утверждал. Но вместо гневной тирады или приказа Чуя услышал лишь уставший вздох. — Оно и видно. Понимаешь, тебе бы… действительно сходить с ним сегодня туда, куда он там хочет. — Я уже ходил, — Чуя, бросив на Мори взгляд исподлобья, будто испугался этого своего действия и спрятал взгляд обратно в стол. — Ничем хорошим это не кончилось. — Я помню, — Мори неожиданно закатил свой единственный глаз. — Но, понимаешь, сегодня особенный день. Я могу обещать, что на улицах ничего с вами не случится, если вы, конечно, сами никуда не полезете. Чуя хотел бы усмехнуться, ведь, если его снова пихают в пару к Дадзаю, то не лезть на рожон — это практически вызов. Вернее, это вызов для Дадзая, а Накахара, конечно, не станет отставать. Но вопрос он задал другой. — Почему сегодня — особенный день? Чуя держал руки между ног, сжимая в пальцах край стула-кресла, и с нескрываемым любопытством поглядел на Босса Мафии. Что-то неуловимое было в этом серьёзном и бледном лице с острым и прямым носом, больше напоминавшим клюв хищной птицы, в этом глазе, в котором не было видно ни проблеска света, да даже в этой чёрной повязке на пустой глазнице, из-за которой складывалось ощущение, что второй глаз у Огая Мори всё-таки есть, просто он какой-нибудь… другой: змеиный там, или с вертикальным зрачком, как у кошек, или вообще с горизонтальным. Чуя моргнул, стараясь избавиться от лишних мыслей. Огай перебрал пальцами, ненадолго задумался, а затем, расцепив руки, вновь откинулся на спинку стула, оставив на столе лишь правую руку. — Сегодня девятнадцатое июня, Чуя-кун. Накахара задумался. Какие праздники бывают девятнадцатого июня? Как бы он ни напрягал память, но ничего на ум не шло. Может быть, это какой-то локальный праздник Мафии? Ну, там, он не знает, день свержения Рэмбо, например. Что ещё может, чёрт возьми, праздновать Портовая Мафия — грёбаный узурпатор всей Йокогамы? День независимости или день благодарения? Смех. — И… что это за день? — спросил наконец Чуя, вновь глядя на Мори. — Сегодня день рождения Осаму, — Мори выдержал паузу, выдохнул и продолжил: — Ему исполняется семнадцать лет. И он очень хотел бы, чтобы в этот праздник с ним был хотя бы один человек примерно его лет. Ты ему отказал, — Мори перевёл взгляд на Чую, — поэтому тебя прошу я. Брови Чуи невольно вскинулись вверх. Сегодня день рождения Дадзая? Поэтому парень так наседал с утра — звал на праздник? И, главное, ничего, собака, не сказал! Если б сказал правду сразу, то с какой вероятностью Чуя отказал бы тогда? «По крайней мере, меня заела бы совесть», — подумал он про себя и хмыкнул. Парень удивлённо хлопнул глазами, глядя Мори прямо в лицо, и Мори неожиданно усмехнулся, приложив ладонь к подбородку. — Знаю, — заговорил он хриплым голосом. — Я тоже удивлён, что с везучестью Осаму он сумел дожить до своих лет. Но я бы не хотел портить ему праздник, поэтому решил поговорить с тобой об этом лично. В этом месте не так уж и много поводов для радости, но ты, наверное, и сам это понимаешь. Все злость, тревога, опасение за свою жизнь исчезли. Внутри Чуи словно поднялось из недр души облако, даруя воздушное положение и даже приподнятое настроение. Скользнула крамольная мысль в голове о том, что Чуя всё бы отдал в жизни за то, чтобы все его вызовы к верхам были только по таким поводам. — Ты согласен выполнить мою просьбу, Чуя-кун? — прервал размышления юноши голос Мори-доно, и Чуя встрепенулся, уставившись в его единственный глаз. — Согласен, — Чуя кивнул и, не услышав ничего в ответ, указал большим пальцем руки себе за плечо: — Я свободен? Босс Мафии наверняка привык к вопросам позволения в более… хм, солдатской манере. Но и Накахара, между прочим, не солдат! Он мог бы спросить, может ли он идти, но не стал. Присяги он не давал. — Можешь идти, — Мори, не обратив внимания, что спросили его не так, как он привык слышать, выдохнул и махнул рукой, наблюдая, как Чуя легко вскакивает на ноги, задвигает за собой стул и направляется к выходу. — Я буду благодарен тебе, если ты вернёшь Дадзая вечером целым и невредимым. — Я постараюсь, конечно, но, если он куда-то сам полезет, — Чуя обернулся, — то достану то, что смогу достать. — Я тебя понял, — Мори кивнул и не сказал больше ни слова. Чуя вышел, закрывая за собой двери и оставаясь в пустом коридоре. Как-то всё… резко произошло. Ну, то, что произошло сейчас, всё равно лучше, чем если бы было что-то другое! Оставалось найти Дадзая и надеяться на то, что тот не потащит его в какие-нибудь опасные места: территорию Верлена или, например, какое-нибудь слоновье кладбище… Ах, да, ещё и переодеться, а то в таком виде Чую даже на порог не пустят.

***

Чуя чувствовал себя опасным преступником, учинившим как минимум несколько смертоносных терактов и сопровождаемым конвоем людей в форме чёрного цвета. Они шли поодаль по обеим сторонам улиц сразу, и, в целом, если смотреть только вперёд и ни в коем случае не по сторонам, то казалось даже, что ты один. Но боковое зрение улавливает знакомые фигуры даже через тёмные очки и не даёт успокоиться. Зная, что сторожа там, невозможно на них не реагировать! Но по крайней мере вопросы о необходимости слежки за «королевским сынком» отпадали, стоило вспомнить хотя бы события последнего их пребывания в городе. Теперь нужно было быть благодарным, что этот конвой идёт хотя бы поодаль и не настолько сильно бросается в глаза, рассредоточившись по два-три человека по разным сторонам улицы. Да, с высоты птичьего полёта чёрные точки будет видно, и на месте слежки Накахара бы сразу понял, что «королевский сынок» где-то рядом, но… Но нынче слежка вряд ли будет осуществляться с целью убийства, а один человек, не имеющий при себе дальнобойного огнестрела, с этим не справится. И Чуя, приняв правила, шёл, цыкнув сквозь зубы и спрятав руки в карманы. — Мне даже интересно, куда ты собрался идти с таким ворохом охраны, — негромко бросил он. — В детский игровой центр? Осаму, шедший рядом с закинутыми за голову руками, вдруг встрепенулся и во все глаза поглядел на Чую. Тот, не услышав ответа, повернулся к спутнику и приспустил очки на нос, глядя по-над ними. Осаму от этого взгляда нервно засмеялся и отмахнулся, убрав одну из рук в карман и повернув голову к витринам магазинов; второй рукой он агрессивно растёр ладонью щёку, будто та очень резко зачесалась. — Не торопи события, — такой ответ Чуе не то чтобы нравится, но он уже даже не удивляется. — И вообще, почему сразу в детский центр? Ты вообще знаешь, сколько лет мне исполняется? Дадзай, посмотрев на Чую, выглядел очень гордо, особенно когда приложил ладонь к груди и выгнул руку, касаясь белой рубашки только пальцами. Глаза его были зажмурены, нос — ярко красным, как и растёртая ранее щека, и от Накахары не ускользнуло то, как Осаму слегка приоткрыл один глаз, увидел реакцию — вернее, её отсутствие — и зажмурился вновь. Чуя только невпечатлённо поджал губы и хмыкнул. — Знаю. — К-кто тебе сказал?! — Дадзай тут же едва на месте не подпрыгнул, выглядя возмущённо и одновременно удивлённо. Чуя смерил его взглядом по-над очками, вскинул бровь и вдруг остановился. — Погоди. Хочешь сказать, что источник недостоверный и твой возраст неверен? — Да! — Осаму остановился тоже. Лицо его по мере разговора бледнело и приобретало нормальные человеческие оттенки, а не как будто он стоял под освещением на улице красных фонарей. — Ну-ну, — Чуя невольно усмехнулся. — И сколько же тебе лет сегодня исполняется? — Девятнадцать. Осаму выглядел очень гордо, словно открыл новый закон мироздания. Чуя несколько секунд смотрел Осаму в лицо, ожидая, что тот сейчас прыснет со смеху и скажет, что, конечно же, пошутил, но тот, шмыгнув и утерев одной рукой нос, продолжал быть серьёзным, и прыснул со смеху уже Чуя. От смеха на глаза накатили слёзы, и пришлось снять очки, чтобы убрать перчатками слезинки. Он уже ничего не видел, но Дадзай от такой реакции смутился и насупился, хмуря брови. — И что ты смеёшься? — Тебе? Девятнадцать? — Накахара с шумом перевёл дыхание и приложил ладонь к груди, немного согнувшись. — Ага, а мне тогда двадцать восемь. — Эй, я не вру, вообще-то! — Так и я тоже, — Накахара не мог сдержать улыбки, выпрямившись и глядя на Дадзая. — Кто тебе сказал, что мне не девятнадцать? — Даже не знаю. Дай-ка подумать, — Чуя отвёл взгляд, прикусывая дужку своих чёрных очков. — Может быть, Мори-сама? Взгляды парней пересеклись. Чуя смотрел спокойно и уверенно, вскинув брови, Осаму же выдал всю палитру эмоций — от изумления до осознания предательства и обиды. Он поджал губы, утёр нос и посмотрел в сторону. Накахара на это только закатил глаза, вздохнул и, протянув руку, похлопал Осаму по плечу, зашагав дальше. — Пошли уже в твою игровую, малёк. — Не надо меня так называть, синеглазка. — Я подумаю. Чуя чувствовал себя странно. Сумерки вечернего города, погружающегося в цвет неоновых вывесок вокруг, дарили странное успокоение. С Чуи словно… спа́ло что-то очень тяжёлое, приковывающее его к земле под ногами. Он смотрел на город и понимал, что даже тот же конвой из Чёрных Пиджаков неподалёку — это что-то, пребывающее рядом, но никак не ограничивающее. Внутри него была поражающая своей пустотой и лёгкостью тоска. Была, пока он не посмотрел на Дадзая и не заговорил снова: — Так куда мы идём, именинник? — Увидишь, — Дадзай шёл рядом, держа одну руку в кармане, а второй прикрывая рот в зевке. — Колись. — Неа. — То есть, про детский центр я угадал? — Что? Нет! — Осаму всплеснул руками. Чуя усмехнулся уголком губ, когда Дадзай, оглядевшись вокруг, вдруг схватил его за плечо и придвинулся к его уху: — В одно крайне интересующее меня место, но если ты хочешь, чтобы мы туда добрались, то не спрашивай лишнего. — Даже не знаю, что за места тебя могут интересовать, — Чуя вздохнул и дёрнул плечом. — Какой-нибудь склад медицинских препаратов, где лежит куча бинтовых повязок? — Очень смешно, — Осаму цыкнул и вдруг выпрямился, как цапля, осматриваясь по сторонам более тщательно. — Ты, к слову, в туалет не хочешь? — Чего? — Хочешь? Отлично, тогда нам можно вот сюда! — Дадзай говорил громче обычного, сворачивая в какое-то кафе на углу, легко подскакивая вверх по нескольким ступенькам и толкая плечом дверь со стеклянной вставкой. Накахара, не ожидавший такого резкого поворота в их разговоре, продолжал стоять на улице, когда Дадзай брякнул колокольчиком дверей и скрылся внутри. Чуя видел, что там, в кафе, есть взрослые и дети и что Осаму, не обнаружив Чую рядом, обернулся, нашёл его глазами через стекло двери и поманил за собой. Накахара занёс ногу на первую ступеньку, озадаченно уставившись на буквы на двери и прочитал что-то про акцию двух штук фирменного мороженого в стаканчиках по цене одного, вгляделся в толпу внутри, прочистил горло и постарался как можно более тихо открыть дверь, не слишком громко брякая злополучным колокольчиком. Юноша оказался в самом обыкновенном кафе: пол в крупную чёрно-белую плитку (или бело-чёрную?), яркие лампы над головой, стеклянные витрины с разномастными цветными пятнами красивой еды, небольшая очередь из женщин с их детьми, несколько мужчин, несколько официантов. Чуя стоял у дверей как вкопанный, не в силах пошевелиться. Колокольчик зазвенел очень тихо, когда он вошёл, но взгляд уловил, что все тут же обернулись на него, даже девушка за прилавком. Смотрели дети, смотрели женщины и мужчины. Ему показалось, что даже табло над прилавком перестало рекламировать мороженое и встало на паузу. Сердце громко забилось: раз, два, три. Когда-то, когда Чуя был маленьким, старший брат водил его в такие места, когда их не преследовали или когда был в крайне приподнятом настрое, особенно под вечер. Чуя до сих пор помнит, как однажды он привёл его, маленького, в подобное кафе, и задремал за столом. Мальчишка сидел напротив него, ел что-то сладкое… Чуя уже не помнит, что именно. Мимо ходил официант, и ходил слишком часто. Если бы Чуя был несколько постарше, он бы знал, что время — к закрытию, а спрашивать у ребёнка — бесполезно. Их тогда забрали Плащи, и Липпман, кажется, поднял мальчишку на руки, а спящего старшего брата тащили под руки Пианист и Айсмэн. В более старшем возрасте старший брат, может, и предлагал зайти в такие места, но Чуя предпочитал тележки и ларьки на улице, куда заходить не требовалось. От воспоминаний кружилась голова. Он не принадлежит таким местам, он не должен здесь находиться! Его места — подворотни и закоулки, канализации и самые злачные уголки города, заброшенные склады и дома, далёкие от цивилизации обиталища, где он может спрятаться и где его никто не сможет найти. Его нога не должна ступать там, где царит атмосфера счастливых се- — Что ты встал? — раздался вдруг голос рядом, и Чуя ощутил, как тёплая рука сжалась вокруг его запястья, касаясь пальцами кожи там, где уже закончилась рубашка, но не началась перчатка. — Пошли уже. Накахара моргнул, выдохнув и посмотрев на кафе ещё раз. Табло меняло изображения мороженых и пирожных в ассортименте, рассказывало что-то про акции и детские обеды; одна из женщин ругала мальчика, которого держала за руку, две других разговаривали между собой, не обращая внимания, что две девочки прижались ладонями и лицами к стеклянным витринам; мужчина прижал плечом телефон к уху, глядя куда-то в стену, два официанта прошлись по залу и скрылись за дверью в помещение для персонала. Никто, ни один человек не смотрел в сторону Чуи, и Чуя на ватных ногах зашагал вперёд, утягиваемый Осаму куда-то мимо двери персонала, столиков и детской зоны с доской для рисования и цветными игрушками в корзине. Хлопнула дверь — и оба оказались в тишине уборной для гостей, звуки кафе до которой доносились очень глухо, а внутри пахло сыростью и чистящим средством. Шумели только трубы и бачки за скрытыми стенками и дверьми кабинок. Чуя пришёл в себя только тогда, когда увидел и себя, и Дадзая через зеркала над раковинами. Что за волна страха на него внезапно накатила? Почему он оцепенел? Чуя молча прижал руку к лицу, стоило Дадзаю перестать его держать, и с нажимом провёл ею по веснушчатой щеке, оттягивая нижнее веко глаза. — Ты чего? — Осаму стоял за спиной парня и наблюдал, как тот прошёл до раковин вплотную, глядя в свои собственные глаза поверх очков. — Всё в порядке? — Я… да, — Чуя включил воду в одном из кранов и уставился на бегущую струю. — Просто голова закружилась. — Не привык к людным местам? Накахара не ответил. Он потянулся рукой к воде, но, вспомнив о перчатках, стянул их, прежде чем намочить ладонь и ополоснуть лицо, приподняв второй рукой очки. С этой же ладони Чуя отпил и отёр мокрой рукой шею, шумно вдохнув носом. Через зеркало он продолжал наблюдать, как Осаму стоит за ним и не делает ровно ничего. Ждёт, что скажет Чуя. — Нет. Вернее, не то чтобы. Угх, короче, не к людным местам, — Накахара прижал руку ко лбу и смахнул намокшие пряди, убирая их за ухо. — Я не… Я не привык к таким местам. — Что, свет глаза жжёт, дитя сумрака? Так давай поделюсь советом, — Осаму усмехнулся, упёрся одной рукой в свой бок и постучал подушечками пальцев по перевязи на одном из глаз. — Помогает. — Себе бинты свои оставь, дитя госпиталя, — упавшим голосом произнёс Чуя, откашлявшись в кулак и отряхивая руку, не смотря больше ни на Дадзая, ни в зеркало. — Ты же отлить хотел. — Ага, прямо сейчас этим займусь, а потом мы выйдем отсюда и пойдём гулять по городу в сопровождении взрослых дальше, мы же этого города не видели никогда. Чуя надел перчатку на руку обратно, только после этого выключив кран с шумящей водой, и обернулся на Осаму через плечо. Тот, хмыкнув, начал рыться в карманах и пошёл между кабинками вдоль уборной. Накахара прищурился. Что он там задумал? Выглянув из-за угла, Чуя увидел, как Осаму присел на колено у двери без каких-либо опознавательных знаков в самом конце помещения уборной и копается чем-то вроде шпильки в замке. Чуя от непонимания склонил голову к плечу и подошёл ближе. — Чё ты делаешь? — А ты не видишь, синеглазка? — Э, — Чуя, наклонившись к Осаму, держал руки в карманах и озадаченно глядел на то, как тот выламывает замок отмычкой, — пытаешься вломиться в хозпомещение? — Не угадал, — Дадзай прищурил свой глаз, но, осознав, что — внезапно! — ничего не видит, остановился, коснулся своей перевязи на глазу и пальцами раздвинул две затяжки, высвобождая свой второй глаз и зажмуривая уже его. — А что тебе может быть там нужно? Украсть швабру? — Накахара так увлёкся наблюдением за Дадзаем, что продолжил стоять в наклоне, скрестив руки на груди. — Такие себе у вас в Мафии развлечения на день рождения. — Синеглазка вынуждает начать сомневаться в его ин-тел-лек-те… — последнее слово Дадзай проговорил по слогам. Накахара за секунду вскипел и уже занёс руку для удара, как вдруг Осаму щёлкнул чем-то в замке и дёрнул за ручку: — Готово! Дверь распахнулась наружу, и из-за неё не посыпались швабры и чистящие средства. Из-за неё пролился свет далёких вывесок, межующийся с заползающей в уборную кафе темнотой. У Чуи замерла в воздухе рука, и он удивлённо уставился в открывшуюся улицу перед ним, захлопав глазами. Эта закрытая дверь не принадлежала хозяйственному помещению — она вела на задний двор. — Ну, как тебе, а? — Осаму, довольно улыбаясь, обернулся, но, увидев занесённую над ним руку, замер, вытянулся лицом и, взявшись за мизинец Чуи двумя пальцами, медленно опустил его ладонь, убрав её с пути попадания в собственный затылок. — Могу ещё кое-что. — Откуда ты… знаешь об этом? — Накахара проморгался и, не обращая внимания на то, что его руку потрогали и бесцеремонно передвинули, указал обеими ладонями на раскрытую дверь. — В туалетах же обычно… ну… швабры всякие. — Это пожарный выход. Побегай от сторожей с моё, — Дадзай встал наконец на ноги, отряхнул колено и поддел локтем Чую в бок, — и не такие лазейки знать будешь. — Ты привёл нас сюда, просто чтобы сбросить своих же людей со своего хвоста? Накахара, не веря собственным глазам, взялся рукой за дверной косяк и выглянул наружу. Нет, за дверью действительно была обычная улица, а никакие не декорации. Дунуло ветром в лицо, и Чуя зажмурился. — Нет, решил с тобой на пару сходить отлить. Мы ведь настолько близкие друзья, чтобы держаться за руки во время этого, верно? Чуя прищурился и медленно повернулся на Осаму. Тот, сказав такое, не испытывал никакого стыда, лишь доброжелательно улыбнулся. Накахара, однако, не успел и слова сказать, как Дадзай вытолкнул его наружу и шагнул на крыльцо вместе с ним, закрывая за собой дверь. — Пойдём быстрее отсюда, пока мои не поняли, что я снова сбежал. — Вот как тебе удаётся постоянно слинять, — Чуя цыкнул, наблюдая, как Осаму вновь копается в замочной скважине, на этот раз закрывая дверь. — Самое главное — не оставлять следов там, откуда смог удачно убежать… — проговорил он под нос, прежде чем раздался щелчок, а потом попробовал подёргать за ручку — и дверь не поддалась. — Так-то лучше. Теперь — бежим! — Куда? — В интересное место, о котором я тебе говорил! Дадзай засмеялся, и, избавившись от преследования, выглядел теперь птицей на крыльях, несущейся по ветру. Он легко спрыгнул со ступеней крыльца и помчался куда-то вперёд, в сумрак двора-колодца. Накахара отставать не решился, и вскоре оба затерялись в вечерней толпе людей на другой стороне улицы. С лёгкостью, правда, Чуя поторопился: Дадзай стал сдавать каждые десять метров, останавливаясь, чтобы отдышаться, и Накахара один раз даже упустил его из виду, умчав вперёд и обернувшись только тогда, когда расстояние между ними стало целым домом. «Ну ты и груз-двести, — усмехнулся Чуя, когда Осаму показался, держась рукой за грудь и шумно дыша. — Тебя что, бегать не учили?» Дадзай надул щёки и фыркнул: «Рождённый сидеть там, — парень ткнул пальцем куда-то вверх, согнувшись при этом в три погибели и упёршись второй рукой в колено, — бегать не обучен». Накахара ничего на это не ответил. В целом, Чуе стоило догадаться, куда именно приведёт его Осаму. У Чуи, на самом деле, было только два варианта: это либо потрясающе тихое место на какой-нибудь крыше, либо потрясающе громкое в самом центре цивилизации, и если в первом месте оба уже бывали, то в последнем вместе — только тогда, когда Дадзай утащил Накахару к игровым автоматам. И Накахара искренне полагал, что Дадзай ведёт его туда вновь. Однако, судя по другой дороге, целью Дадзая на вечер были отнюдь не игровые автоматы. Дорога была именно другой, а не незнакомой. Чуя озадаченно глядел по сторонам, не замечая, какая темнота настала вокруг, как вдруг Осаму потянул его за руку с красочной улицы куда-то во дворы. Парень успел разглядеть, что приближались они не то к какому-то бару, не то клубу, но, видимо, шли они совсем не туда, раз спутник потянул в другом направлении. А за аркой, через которую они прошли, погрузившись на мгновение в полнейшую тьму, Чуя обнаружил не привычную тишину и отсутствие людей, а целую толпу, выстроенную в странную очередь к дверям служебного входа того самого клуба или бара. Стояли по двое: мужчины и женщины, молодые парни и девушки, о чём-то разговаривали, но не вели себя совсем уж громко. Громко раздавалась музыка из-за закрытых дверей, которые охраняли двое довольно крупных охранников в чёрных футболках и в плечах примерно таких же, как если бы Чуя расправил в стороны свои собственные руки. Именно в конец этой странной очереди Дадзай и встал. Накахара вопросительно наклонился вбок, высматривая опознавательные знаки над дверьми и насколько быстро двигаются люди. — И… чего мы ждём? — Я говорил тебе про одно очень крутое место — мы сюда и пришли! — Дадзай довольно потирал руки. Они сделали шаг, и Чуя отметил про себя, что очередь двигается вполне бодро — охранники просто рассматривают людей, что-то изредка спрашивают и расходятся в стороны, пропуская внутрь. — Что там? Бар? — парень пока не разделял восторга Дадзая. Хотя, может, это Чуя привык к таким местам, ведь старший брат частенько таскал его с собой, а потом отсыпался целыми днями, пока Чуей занимались Плащи. — Клуб какой-то? Караоке? — Ты как-то очень скучно перечисляешь эти потрясающие вещи, — Осаму толкнул Чую в плечо. — Это же целый бар! Целый клуб! Це-елое караоке! Чуя только закатил глаза. Ему было странно быть от такого в восторге, но Дадзай, видимо, искушён такими местами не был. «Ну, да, — про себя подумал парень, — было бы интересно, если бы сам Босс Мафии был здесь завсегдатаем». Это был день Дадзая, и Накахаре не пристало возникать. Ему вообще по жизни не нужно было возникать слишком часто, а уж по таким мелочам — и подавно. — А почему мы… — Накахара не спешил договаривать, убрав руки в карманы и оглядев тёмный двор. Здесь же живут люди! Наверняка спят. Интересно, знали ли эти жильцы, что по ночам тут будет твориться такое? — Почему что? — Осаму позвал, и Чуя дважды моргнул. — Почему мы не зашли с главного входа? — Чуя посмотрел на Дадзая и указал большим пальцем за плечо. — Или там дверей нет? — Вот ты дурак! — Осаму вдруг засмеялся, а затем приблизился и шепнул на самое ухо: — Там ведь для обычных людей вход. — Для обычных?.. Накахара толком заскучать не успел, когда спереди вдруг раздался шум. Оба парня выглянули по разные стороны от очереди, и Чуе повезло больше: именно в его обзор вышвырнули одного парня. Он хотел было что-то сказать секьюрити, но один из охранников шагнул в его сторону с явным намерением придать ускорения, и незнакомец, проглотив обиду, ретировался. Очередь смолкла, наблюдая, как замершая в оцепенении пара, стоявшая после отправившегося восвояси несостоявшегося гостя заведения, оказалась перед громилой у входа: девушка в короткой розовой шубке (явно декоративной, иначе у Накахары много вопросов, как ей не жарко) со страху вжалась боком в своего кавалера, держащего сигарету в зубах, но охранники, окинув их взглядом из-под чёрных очков сверху вниз, расступились и молча их пропустили. Очередь постепенно оживилась, заговорила вновь. Чуя нахмурился и выпрямился, стараясь спрятаться за спинами людей перед ним. Вспомнив кое о чём, он снова бросил вопрос Дадзаю: — Разве для входа не нужны никакие документы? — Я тебя умоляю! — Дадзай махнул рукой и как-то нервно посмеялся. — Вот, — парень выпрямился, упёрся рукой в свой бок, а второй рукой указал на своё довольное лицо, — мои документы. Накахара только в непонимании вскинул бровь. — А вот — твои, — и Осаму указал пальцем на лицо Чуи. Чуя немного отодвинул голову назад и наморщил нос. — Это не очень хорошие документы, — буркнул он в ответ. — Это потрясающие документы! Вот увидишь, не переживай, — Дадзай шмыгнул и утёр рукой нос. — Ну… Ладно, может, у тебя не такие потрясающие. Но меня пропустят, это я точно скажу. — Ты уверен? — На все сто! Я здесь уже был, и не один. — И с кем же ты был? Чуе, на самом деле, стоило подумать прежде, чем задавать этот вопрос. Очевидно же, с кем мог быть Дадзай в таком месте! Но Накахара не прикусил язык вовремя, поэтому смотрел Осаму прямо в лицо в ожидании ответа. — Угадай с трёх раз, — Дадзай ухмыльнулся, и Накахара, закатив глаза, кивнул. Что ж, этот глупый вопрос не повлёк за собой ненужных последствий. — Нас было много, очередь разбежалась, и даже музыку выключили тогда. Как сейчас помню: как только я зашёл, а за мной — дядька и наши люди, такая тишина настала! Дядьке даже пришлось просить, чтобы стало обратно шумно, потому что ему там что-то нужно было кому-то сказать, но я не слушал. Мне, представляешь, у бара давали всё бесплатно! Я бы, конечно, сказал, что не имею ни малейшего понятия, почему так, но я прекрасно знаю об этом, так что… Чуя слушал вполуха. Перед ними вежливо попросили отойти от дверей одну девушку, но пропустили пару. У Накахары свербило под рёбрами, стоило ему начать догадываться, в чём тут дело, но вот люди перед ними закончились — и оба предстали перед двумя громилами в чёрных футболках. Один из охранников, приспустив очки с носа, медленно наклонился, как огромная скала, и Чуя машинально задрал голову, отступив на шаг и отступив также от Осаму в сторону. Дадзай же даже не согнулся под этим взглядом. Он стоял, поставив руки в боки и выпятив грудь вперёд, довольно улыбаясь. Видимо, он давал себя рассмотреть, чтобы охранники признали в нём кого-то знакомого и пропустили. Но не все знали, что сегодня у Осаму Дадзая, щенка Огая Мори, день рождения. — Ты не проходишь, пацан. Разворачивайся, — сказал как отрезал один из охранников. — В смысле? — Дадзай резко как будто сдулся, услышав это. — Да я! — Он на мгновение даже задохнулся от возмущения, сжав одну руку в кулак, а указательным пальцем второй ткнув себе в грудь. — Да ты что, не помнишь, с кем я приходил? Два охранника переглянулись между собой, и по взглядам их было видно, что сейчас Дадзаю придадут дополнительной скорости в обратном направлении. Накахара не был бы самим собой, если б не подумал, что так и будет. Его — Осаму — может, и помнят, но сейчас драгоценного дядюшки рядом нет, да и не позовёт его Дадзай. Накахара напрягся, как натянутая струна, и сжал руки в кулаки: если сейчас хоть у одного сторожа двинется на руке хоть один мускул, то Чуя выскочит из-за спины Дадзая, ударит первым и рванёт отсюда со всех ног. Старший брат всегда учил бить первым! Сначала — ударить, потом — разобраться. — Пацан, — второй охранник почесал бороду, — ты по возрасту не проходишь. Иди домой. Чуя осёкся, прислушиваясь. Нет, они помнили его, поэтому не отшвырнули сразу. Конечно, иметь проблемы с местной главой самой Мафии — не в их приоритетах, хотя Накахаре и не дано знать, как бы поступил Мори в этой ситуации. Порвёт ли он за своего наследника или скажет, что правильно, что малолетку не пустили в такое место, ещё и без сопровождения? Главный козырь Дадзая явно не сработал, а вот Накахара, хоть и не был фанатом таких мест, сложил два плюс два сразу: если это вход для «необычных» людей, читать — связанных с нелегальной и криминальной деятельностью в городе, то и правила здесь другие, а упоминание возраста — так, отговорка. «Если старший брат узнает об этом — он убьёт меня сразу, как только увидит… если увидит, — промелькнула мысль в рыжей голова, пока он стоял в тени, за Дадзаем. — С другой стороны, Мори просил за ним приглядеть. Если я верну его с синяком под глазом, тоже выйдет хуёво. Твою мать, я об этом пожалею!» Накахара вдохнул, выдохнул и резко вышел из тени, появляясь рядом с Дадзаем. Время поделилось на три секунды: первая — охранники и Дадзай с удивлением смотрят на Чую, вторая — Чуя обхватил своей рукой руку Осаму, третья — Чуя заговорил: — Я с ним. Мы вместе. Нас двое. Так ведь у вас можно? Чуя на Осаму не смотрел. Он не хотел видеть его лица, его глаз в этот момент, как и что-либо ощущать — прикосновение руки, слышать голос. Секьюрити пожали плечами, словно забыли о своих претензиях, и расступились. Мысленно Чуя похвалил себя только за смекалку и наблюдательность: не возраст был проблемой, а странные правила прохода только пар. Накахара потянул Дадзая в двери, оказавшись в тёмном небольшом помещении — проходе на лестницу на второй этаж, и отпустил его руку сразу же, когда они оказались внутри. Вход для «необычных» — проще говоря, для преступников и иже с ними — был бывшим пожарным выходом, переоборудованном под более окупаемые нужды. Двери в основной зал первого этажа были тут же, и Чуя, повинуясь своему спокойствию и желаниям иметь запасной выход, слегка толкнул их ладонью вперёд. Увидев, что те поддались и открылись, он сделал себе мысленную заметку в голове на этот счёт, и сразу же предпочёл взбежать наверх быстрее, чем услышать что-либо от Дадзая. — Пошли уже, — бросил Чуя низким голосом, прежде чем оставить Осаму бежать за ним где-то позади. Чуя не видел, что Осаму стоял в ступоре. Руки его зависли в воздухе у груди, а широко раскрытые глаза смотрели вслед. Юноша негромко и часто дышал, сминая пальцами карман на рубашке. Ему понадобилось побыть в тишине минуту, прежде чем двери распахнулись снова и секьюрити пропустили следующих гостей. Посмотрев на них, Дадзай широко улыбнулся и побежал следом. Вход вёл на бельэтаж. Там, внизу, были толпы людей, мигал свет и громко била в уши музыка. Здесь, в такой атмосфере, Чуя чувствовал себя даже спокойнее, чем в каких-нибудь кофейнях для всей семьи. Здесь было привычнее, да и темноте и шуме легче затеряться. Тёмный потолок с балками был довольно близко, и, если запрыгнуть на перила ограждения, то до балок сразу можно дотянуться. «Это если что, — сразу пробежала в голове у Чуи пометка. — А потом… хм… Где они заканчиваются? Над сценой? Там какие-то перекрытия, стойки… На эти стойки можно спрыгнуть, а там до пола — рукой подать». Бельэтаж хорошо переделали под ценных посетителей, сделав даже собственный бар, возле которого стояли целые компании. На диванах вкруг столов сидели вполне себе взрослые мужчины с молодыми девушками, и Чуя на мгновение задумался, узнает ли кто-нибудь из них его? Старший брат растил его в изоляции, но это ведь вовсе не значит, что мальчишку с яркими рыжими волосами, сына самого Рэмбо, кто-то может не узнать. «А так ли известна в этих кругах та история с ним и Мори? — Чуя задумчиво отвёл взгляд вбок. — Или то, что произошло семнадцать лет назад, никого уже не волнует?» Лучше бы, конечно, на Чую никто не смотрел, но не привлекать внимание сложно, ведь появившийся за спиной Осаму воскликнул: — Ух, как тут! Тут!.. — он подбирал слова, схватив Чую за плечи, и Накахара резко обернулся. — Тут круто! Идём! — Да тише ты, — голос Дадзая хоть и тонул в окружающем шуме, Накахаре всё равно казался заметным. — Ты орёшь мне на ухо. Я тебя и так слышу. — Ты очки снять не хочешь? Мы же в помещении, — когда рука Осаму замаячила перед лицом, Чуя резко нырнул вниз и отпрянул в сторону, развернувшись к Дадзаю лицом. Тот так и замер с рукой в воздухе. — Не трогай. — Ой, ну тебя, — Дадзай закатил глаза и махнул рукой. — Ладно, живи в темноте. Пошли. Я именинник, всё за мой счёт! — Богатенький сукин сын, — сквозь зубы бросил Чуя, но решил идти следом. Не на заклание ведь его ведут? Пора, в конце концов, расслабиться. Парень снова слушал вполуха, что ему говорит спутник, а тот держал в руках меню, лежащее на баре, и внимательно рассматривал алкогольную карту. «Что бы я хотел?.. Хм! Чуя, а что ты хочешь? — звучало у Чуи над ухом. — Есть предпочтения? Нет? Я бы хотел начать сразу с шотов! Тут есть с водкой и соком, есть с виски, есть… О, тут на дне одного сета мармеладные мишки! Ты ешь такое? Ты будешь? Ладно, тогда на мой вкус!» Чуя не игнорировал. Чуя кивал, бросал «ага» или отрицательно качал головой, глазами же он водил по задней барной стенке. За большим и матовым декоративным стеклом во все стену разливались зелёные и красные цвета, а квадратные полки перед ними через одну были украшены красивыми бутылками дорогого алкоголя с цветным содержимым и чучелами животных. Чуе понадобилось проморгаться, чтобы осознать, что рядом с бутылками стоят чучела небольших птиц, — уток, пеликанов, фазанов, даже крупных попугаев, — а если посмотреть вниз, то можно было увидеть чучело одной большой — то ли аист, то ли цапля, словом, что-то длинноклювое и длинноногое, классически стоящее на одной лапе. Их мёртвые глаза блестели и смотрели прямо на Чую. Юноша посматривал по сторонам, косясь влево и вправо, и люди вокруг казались чрезмерно высокими, а головы животных на древесных досках с открытыми пастями, оскалившиеся или ревущие, с разных сторон смотрели именно на него — воспитанника своего старшего брата. Чуя даже порадовался, что вокруг много людей, ведь за ними можно было спрятаться от этих мёртвых взглядов. Барных стульев не было, у бара можно было только стоять, и если Дадзай мог легко поставить на стойку локти и подпереть ладонями лицо, то Накахара мог только сложить на стойку обе руки и положить на них голову. Взгляд его блуждал сквозь бармена, разливающего по стопкам прозрачный алкоголь, добавляющего в него краситель и разбавляющего это пойло каким-то соком в зелёной упаковке, поднялся вверх и замер на одном из чучел. Замер — и больше не пошевелился. — Эй, давай выпьем за меня! — зазвенел голос Дадзая над ухом, и в руку Чуе подсунулась стопка. — Осаму, — упавшим голосом произнёс Чуя, сжав пальцы на шоте, — а как это место называется? — Э… Как-то… хм, — Дадзай пощёлкал пальцами, вспоминая. — Как-то по птичьи. Селезень? Павлин? Гагарка? А зачем тебе? — Просто, — таким же голосом ответил Чуя, не сводя взгляда с чучела, стукнул стопкой о стопку Дадзая и выпил залпом. Следом пошла сразу же вторая и третья, которую Чуя с Дадзаем не разделил, ведь в сете было всего пять стопок. Со стены бара, прямо с самой середины рядом с высокой бутылкой содержимого красного цвета, на Накахару смотрело чучело альбатроса: короткие лапы с перепонками, расправленные крылья треугольником, длинный и острый клюв, раскосый взгляд из-под чёрной полосы перьев, который ни с каким другим не спутать. Глаза блеснули, и Чуя, резко развернувшись, пошатнувшись, зашагал от барной стойки прочь, пристав к ограждению где-то в углу напротив входа на этаж для «необычных» гостей и глядя теперь вниз. Там сидели «обычные» люди: обычные гражданские, обычные мужчины и женщины в самых обычных одеждах, обычные парни и девушки. Они сидели за столами, ходили между рядами, разговаривали между собой и что-то обсуждали, пили, ели. Здесь царил полумрак (видимо, чтобы никто особо не всматривался, что за люди сидят сверху), несколько лампочек горело только внутри барной стойки и над ней, чтобы посетители не промахнулись мимо рта и чтобы официанты не сталкивались между собой, здесь сильно и дымно курили дорогие сигары, не пахнущие так сильно, как сигареты, и стояли на столиках стойки кальянов. Там же, внизу, невдалеке, была сцена, разливался по полу пар, в такт музыке мигал свет: цветные прожекторы, вращающиеся и качающиеся из стороны в сторону, белые, превращающие всё происходящее вокруг в быстро сменяющиеся кадры старой фотоплёнки. В один момент Чуе показалось, что, если он не будет крепко держаться за перила, он тут же перевернётся и упадёт вниз. А потом ему на плечо опустилась рука, и рядом появился Дадзай. В руках у него была тарелка с чем-то съестным, а прямо на тарелку, в кусочное содержимое, впихнуты стопки другого сета. Снова пять штук. — Без закуски — не то совсем, — проговорил Осаму. — Ты же ничего против сыра не имеешь? Накахара пригляделся. Тарелка была сырной: кусочки разных сыров, бретцели и грецкие орехи с маленькой соусницей посередине; судя по густому жёлтому блеску, добавкой к сырной тарелке был мёд. Дадзай поставил тарелку прямо на перила, придерживая её одной рукой, и взял сразу несколько сырных кусочков, бросая их себе в рот. — Почему никуда не сел? — Чуя оглянулся, скользя взглядом по диванчиками вокруг и подыскивая свободное место. — Потому что ты встал сюда. Давай, ешь, и выпьем. Накахара поднял на Дадзая взгляд. Тот смотрел куда-то в сторону, вниз, на танцпол, и жевал. Его лицо, освещаемое разными цветами снизу, особенно разливалось красками на бинтованном глазу: поплыл красный, плавно заходящий в оранжевый и жёлтый, резко сменился фиолетовым и потёк синим по щеке вниз, на бинты на его шее, меняясь на зелёный. Чуя медленно моргнул, смахивая морок, будто зелёный цвет — чьи-то руки в зелёных перчатках, сжимающиеся на Дадзаевом горле. Он взял шот, тихо стукнув им по тарелке, второй рукой набрал бретцелей и закинул их себе в рот, громко жуя и быстро глотая. Осаму среагировал на стук, увидел шот у Чуи в руке и поскорее взял себе второй, потянувшись чокнуться. — За что пьём? — спросил он, улыбаясь, но Чуя вдруг отдёрнул свою стопку, выплеснув немного алкоголя на тарелку. Осаму удивлённо моргнул и уставился на Накахару, когда тот потянул к его лицу руку и зацепился пальцами в перчатке за его бинты, потянув на себя и сбрасывая повязки на пол. Дадзай стал щурить ранее скрытый глаз, пока не привык к яркому цветному свету. — Эй. — Будешь больше похож на своего дядьку — быстрее помрёшь, — Чуя усмехнулся и чокнулся стопкой со стопкой Осаму. — За тебя. Дадзай рассмеялся. Оба выпили. Сырная тарелка быстро закончилась, как и шоты. Чуя чувствовал себя совершенно нормально, расслабленно и тепло, но подходить к барной стойке не было никакого желания. Осаму пришлось пустить в ход запретный приём: сказать, что горящие напитки подаются только на баре, потому что «что-то там про пожарную безопасность, они скучные». Чуя, шумно вздохнув, оттолкнулся от перил и вышел из своего тёмного угла, подходя к барной стойке с глазами в пол. Ему важно было не смотреть перед собой. К счастью, ему и не нужно было: бармен придвинул обоим две стопки, тёмные на дне и светло-ванильные сверху, только они ещё и горели. Чуя невольно широко раскрыл глаза и вскинул брови, озадаченно глядя на Дадзая. Глаза того блестели. — Умеешь пить такое? — с лисьей ухмылкой спросил Дадзай. — А ты умеешь? — Конечно! — Осаму довольно зажмурился. — Смотри и учись. Когда Осаму набрал в грудь воздуха и задул огонь на стопке, Чуя сразу понял, что нихрена тот не умеет. Взяв стопку двумя руками, Дадзай выпил всё, как обычный шот, и утёр рукой рот, сильно жмурясь и хватаясь за горло. Накахара только усмехнулся. — Идиот, — негромко бросил он. — Э? — Дадзай хотел возмутиться, но закашлялся, раскрыв один глаз. — Именинников не оскорбляют! — Спросил бы, как надо, раз не умеешь. — Но я всегда- — Ещё заказывай. Покажу. Осаму поморщил нос, посмотрел на горящий напиток Чуи, фыркнул и закатил глаза, мол, ладно, будь по-твоему. Когда второй шот тоже подожгли, а Чуе по просьбе возобновили огонь в стопке, Накахара вынул две трубочки из стакана с ними рядом и протянул одну оранжевого цвета Дадзаю, оставив себе синюю. — Смотри. Ты не гасишь огонь, пока пьёшь, понял? В этом смысл всех этих горящих штук, — Накахара взмахнул трубочкой над шотом. — Опускаешь — и сразу пьёшь со дна. Главное — быстро, чтобы трубочка не оплавилась. Огонь тебе в рот не попадёт, не переживай. Дадзай прищурился и внимательно наблюдал за тем, как всё, что сказал Чуя, он же и сделал. Оказалось, что на словах это всё гораздо проще, чем на деле, и Накахара, стоило ему проглотить всё, что он набрал в рот из трубочки одной затяжкой, тут же широко раскрыл глаза и шумно вдохнул носом. Ему обожгло парами нёбо и глотку, стало остро и горько, но вместо того, чтобы показать это, Чуя медленно упёрся локтем в стойку бара, закрыл кулаком рот и посмотрел на Дадзая, делая вид, что ничего не произошло. Глазами он показал на шот, мол, пей. Осаму, переведя взгляд на горящий шот, потом посмотрев на Чую и снова — на шот, медленно занёс над ним трубочку, окунул в огонь и стал пить. Сделав один глоток и не выпив всё залпом, он покосился на Чую. У Чуи на глазах проступили слёзы, и, как только Дадзай проглотил, закашлялся и задышал ртом. Допить у Осаму не вышло. Мало того, что кашлять он начал сильно заранее, так ещё и трубочка всё-таки оплавилась на конце, отчего Чуя засмеялся. Осаму сдавленно хихикнул в ответ, утирая с глаз слёзы. — От-ткуда ты знаешь, как это пить? — щенок Огая замахал трубочкой, желая погасить пламя на конце. — Видел, как это делают. Запомнил, — немного хриплым голосом ответил волчонок Верлена, вспоминая о Плащах. Горящий шот был явно лишним — это сказал бы любой взрослый, но парни так не считали. Снова уйдя в тёмный угол с тарелкой горячих сырных палочек, они смеялись и о чём-то разговаривали, растягивая из обжаренных палочек сыр. Хорошо, что они встали, ведь походка у них была весьма неуверенной, а жесты — размашистыми. Чуя задумался о чём-то, прислушиваясь больше к своим ощущениям, чувствует ли он прежнюю тревогу или просто хочет в туалет, и ошибкой его было держать сырную палочку во рту. Перед глазами его расплывалось, внутри было тепло и хорошо, а в ногах ощущалась приятная лёгкость. Он никогда раньше такого не чувствовал. Что уж там — он никогда раньше не пил. Он видел, как это делают, но последствия со стороны казались ему катастрофичными. Знал только, что, если всё плохо, алкоголь помогает от этого избавиться. Сейчас он не понимал, почему не пил раньше. Эта лёгкость дарила воодушевление! И не ему, как оказалось, одному. Сырная палочка, прикушенная за самый край, резко подалась вниз — это наклонившийся Осаму схватил её зубами и откусил посередине, растягивая сыр. Со стороны казалось, будто парни поделили сигару, а дым в ней застыл и поплыл вниз, как густая жидкость. Чуя нахмурился и медленно перевёл взгляд на Осаму, но тот только улыбался. Чуя, думая о чём-то своём, наблюдал за тем, как Осаму жуёт, а потом взял другую сырную палочку с тарелки и сунул её Дадзаю поперёк рта, как кость — собаке или упряжь — лошади. Тот скосил глаза на палец Чуи, придерживающий закуску прямо у его губ, и перестал придерживать тарелку на перилах резко ослабевшими пальцами. Посудина нырнула вниз с бельэтажа и разлетелась на осколки где-то на первом этажа. Оба парня тут же глянули вниз, и Дадзай даже палочку не прожевал, как Накахара, бросив сквозь зубы: «Ёб твою мать…», схватил его за руку и волоком потащил за собой, на лестницу, скрываясь с места небольшого преступления. Будь он трезв, он пулей вылетел бы на улицу, но по мозгам разлился тягучий и горячий туман, поэтому Накахара влетел плечом в двери на первый этаж и оказался в эпицентре музыки и жизни «обычных». На Чую почти накатил ступор. Он смотрел на людей вокруг, шумно дыша и чувствуя, как гулко бьётся сердце от всех этих взглядом на него. Глаза были скользкими практически буквально — лица людей расплывались, глаз становилось три, четыре, они все сливались в один взгляд сильных мира всего, перед которым Чуя был бессилен, и был бы он трезв — он бы снова встал на месте, не в силах пошевелиться. Туман на мозгу обволакивал и не давал острым чувствам пробиться, и Накахара, встряхнув головой, по-прежнему не отпуская запястье Дадзая из своей стальной хватки, огляделся по сторонам. Выбора особо не было. Забиться куда-то в угол и переждать — не выход, потому что из углов обычно нет никаких выходов. Значит, куда ему нужно? Правильно, в скопление людей, среди которых можно затеряться. Лавируя между людьми и столиками, Чуя тянул Осаму прямо в сердце танцпола, надеясь слиться с народом. Сцена спереди била по ушам музыкой, но теперь как будто не так ужасно, как было на трезвую голову. Дадзай сзади что-то лепетал и дважды запнулся, но, стоило Чуе его наконец отпустить и выдохнуть, Осаму выпрямился и только сейчас будто осознал, где находится. Вокруг танцевали девушки и парни, толпа двигалась, как один сплошной и плотный, блестящий рыбный косяк. Выбиться из него — это верная смерть, и Дадзай сразу уловил общее настроение. У Накахары был план отдышаться и медленно сойти в сторону, но Осаму, схвативший за руку и и словно решивший мстить, не дал ему это сделать. Он развернул Чую к себе, и Чуя взглянул в его лицо: улыбчивое, с блестящими глазами, с щербинкой между зубов, на которую Накахара не обращал до этого внимания. Воротник белой рубашки Дадзая с одной стороны загнулся и замялся, волосы его были взъерошены и делали его похожим на искупавшегося в луже воробья, и без бинтовой повязки это лицо и весь облик Осаму казался непривычным. Чуя выглядел немного растерянным, следя взглядом за тем, как второй рукой спутник потянулся к его лицу, ненадолго задержав пальцы прямо перед глазами и дрогнув рукой, ожидая ответной реакции, но, не дождавшись, аккуратно, словно пытался разминировать бомбу, стянул очки с его носа. Чуя, привыкший смотреть вокруг поверх тёмных очков или сразу через них, часто заморгал, утерев глаз одной рукой, но и эту руку Дадзай вдруг поймал. Поймал и замер, снова выжидая, ударит ли Чуя. Но Чуя только непонимающе протянул: — Чё ты делаешь? Осаму загадочно улыбнулся, но улыбка эта была явно нетрезвой. Он едва сдерживал смех, подрагивая уголками губ и поджимая их же, одной рукой аккуратно сложив очки и заправив их дужкой в карман своей рубашки, а второй схватившись за перчатку Чуи и стянув её с его пальцев. Накахара нахмурился и тут же сжал руку в кулак, но не так, как будто собирался ударить, а так, будто пытался ограничить доступ пальцев к любой поверхности. Вторую руку он убрал за спину, но Дадзай, чувствуя свободу действий, вытянул её за локоть и стянул перчатку и со второй. Их он распихал Чуе по карманам брюк, отряхнул руки и сжал в руке его сжатую в кулак кисть. — Давай, раскрепощайся, — протянул он, прежде чем начать ритмично двигаться. Он танцевал, не отпуская руки Чуи, и ждал, когда Чуя начнёт танцевать в ответ. Чуя умел драться по-уличному, умел боксировать и умел быстро двигаться на ринге, но не умел двигаться плавно и элегантно, то есть — танцевать. Поэтому, когда Дадзай плавно оттолкнул его от себя на вытянутой руке, затем — притянул к себе, затем — снова плавно оттолкнул и развернулся, вынуждая Чую встать на его место, а сам вставая на место Чуи, Чуя с широко раскрытыми глазами только повторял всё, что делал Дадзай, не разжимал хватки и смотрел то на Дадзая, то на свою руку. У Осаму была тёплая ладонь, и, стоило Чуе немного расслабить руку, он осторожно сплёл их пальцы, двигаясь так быстро, что Накахара не успевал за ним проследить. Возможно, разгорячённый алкоголем организм просто воспринимал всё происходящее не так цепко, как мог раньше, и Чуе просто казалось, что Осаму почти неуловим. Всё, что видел Накахара, было лицом Дадзая — улыбающимся, искрящимся в быстро мигающем белом свете и не таким замученным, каким оно всегда представало у Чуи в голове при первом же воспоминании о нём. Интересно, то же самое видит ли Дадзай сейчас? Бред. Нет, конечно. Он видит вытянутое в растерянности лицо, смотрящее на него снизу вверх, видит затянутые мутной дымкой синие глаза, не скрытые очками, и яркие рыжие волосы, прядями давно выбившимися из низкого хвоста на затылке и периодически перечерчивающими лицо. Чуя не знает, куда деть вторую руку без перчатки, и держит её неловко в воздухе. Осаму вдруг поднял руку вверх, но, видя, что Чуя, не вынимая своей кисти из его, встал столбом, покрутил указательным пальцем в воздухе, намекая про поворот. «Что? Мне? Повернуться? — тяжело перекатилась с боку на бок мысль в голове Чуи, и он тут же обернулся головой через плечо. — Зачем? Что там?» Вместо этого он услышал лишь смех Осаму, повернулся на него, вскинув бровь в непонимании, и тот осторожно коснулся рукой его плеча, толкая в сторону и прокручивая парня на месте. Чуя неловко переступал с ноги на ногу, не понимая, что делает. Руку Дадзай опустил, двигаясь уже гораздо более плавно и придвинув Накахару к себе. Чуя широко раскрытыми глазами смотрел поверх его плеча и просто перебирал ногами, стоя рядом и стараясь поворачиваться в те же стороны, что и Дадзай. Музыка била финальные аккорды. Чуя уже не различал дорожки — все звуки слились в одно. Осаму, как заводной волчок, не уставал, и, стоило музыке резко прекратиться последним ударом, произошло что-то странное: Чуя резко потерял равновесие. Его кто-то ударил по ногам снизу, по пяткам, словно подсекли, и он уже готов был сгруппироваться и вылететь из хватки Дадзая, но расслабленные мышцы подвели, да и не дали ему упасть — Осаму его поймал на одну из своих рук, просто наклонив перед собой и с широкой улыбкой глядя прямо в глаза. Он шумно дышал, а Чуя наоборот — задержал дыхание, поджав губы. Одну из ног он успел согнуть и опирался на неё сейчас, но выпрямляться не спешил. Никто из них ни слова не сказал, и вскоре Осаму выпрямился, поставив Чую на ноги, встряхнув руками. — Танцуй, синеглазка! — усмехнулся он, встав вполоборота и стараясь не смотреть в сторону Чуи. — Я… сейчас приду, — бросил Чуя, часто дыша и прижав к себе одну из рук. — Эй, ты куда? — Дадзай тут же обернулся, но Накахара уже зашагал в сторону дверей уборной, и переспрашивать Осаму не стал. Чуе повезло, что первая же кабинка туалета была открыта, потому что рот наполнялся слюной, а в горле стоял ком. Он едва успел встать над унитазом, как желудок подпрыгнул, язык ослаб — и его вырвало. Он упёрся голой рукой в стену, царапнув ногтями между плитками, и закашлялся. В животе скручивалось, но от запаха рвоты его могло стошнить ещё раз. Сплюнув, парень нажал на смыв, вывалился из кабинки и прильнул к крану, умывая лицо и полоща рот. Из зеркала на него смотрело нечто жалкое. Грудь часто вздымалась, загнанный взгляд прояснился. Он смотрел то в один свой глаз, то в другой, который скрывала тёмно-рыжая, потемневшая от воды прядь, на свисающий с плеча растрёпанный хвост, на сбитые костяшки голых рук и не мог поверить, что из зеркала на Чую смотрит сам он. Что он здесь делает и что происходит? Это легко могло быть последствием неясных нервов и ступоров на протяжении всего дня, которые от алкоголя извергнулись фонтаном наружу. Чуя встряхнул головой, стягивая резинку с хвоста и забирая волосы получше. Некоторые пряди от воды начали виться. Он, умыв лицо последний раз и выпив воды с ладони, вышел из уборной и встал у светлого, залитого лампами бара подальше от танцпола. Взгляд прояснился. Сердце глухо билось в груди. Он не хотел ни пить, ни есть. Ему хотелось найти Дадзая и уйти в какое-нибудь тёмное и тихое место. Хотя… Для чего ему Дадзай? Уйти в тишину и темноту нужно самому. Дадзай уже взрослый, сам сможет вернуться домой. Чуя стоял в нерешительности. Ладно, мысль бросить Дадзая глупая. Нужно просто вернуться к танцполу, выждать, когда он натанцуется, и вытащить его отсюда. Уставший Дадзай равен Дадзаю, не встревающему ни в какие проблемы. Накахара вдохнул, выдохнул и неспешно пошёл между столиками с самого краю, где у стен стояли столы на большие компании, окружённые такими же большими диванами со всех сторон. Прояснившимся взглядом и без очков он мог наконец смотреть по сторонам, замечая на столах оставленные бутылки алкоголя, еды, вещи, ведь их хозяева были на танцполе. Мимо этих столов ходили люди, и никто ничего не брал. Это Чуе было удивительно. Горели по сторонам вывески на иностранном языке, и стол на самую большую компанию заливался голубоватым цветом больших неоновых букв. Чуя медленно пытался прочесть слова и узнать хоть что-то знакомое. Знакомое он узнал, поэтому как шёл с занесённой для следующего шага ногой, так и остановился, не смея пошевелиться. Голубой свет заливал головы молодых девушек. Они сидели и тоненько смеялись, крутили в руках бокалы на высоких ножках. Одеты все были по-разному: кто-то совсем обычно, кто-то — в чересчур коротких юбках, была даже знакомая розовая шубка, также перекочевавшая с бельэтажа вниз. Именно розовая шубка сидела на колене мужчины, сидящего посередине, в углу диванов, и одна из рук его лежала на плечах другой девушки, прижавшейся к его боку. По плечам мужчины лились белые распущенные волосы, и со спины его тоже наверняка можно было бы спутать с женщиной, Чуя знает. Ни одна из девушек даже не обратила на Чую никакого внимания. Они все смотрели на эту белую голову, одна из них гладила его по груди с расстёгнутым на две пуговицы воротником чёрной рубашки. Тёмная шляпа висела на одной из тёмных, почти чёрных, бутылок на столе. Мир Чуи сузился до одной-единственной точки — до светлых глаз в стороне. Внутри у него всё сжалось, когда мир этих светлых глаз, замутнённых и блуждающих с девушки на девушку, резко прояснился и также остановился на мире синих глаз напротив. Чуе показалось, что он стоит буквально в двух шагах, хотя стоял он довольно на приличном расстоянии, просто настолько знакомое нельзя не узнать даже в такой толпе. У старшего брата вытянулось лицо. Он дёрнулся, вставая, а Накахара развернулся и побежал обратно, забыв про всех и вся. Где-то в затылке пульсировала мысль, что всё это время им просто чертовски везло, а теперь… Теперь важно было увести старшего брата подальше отсюда и скрыться самому. Он же не мог видеть Дадзая? Нет? Чуя не дурак был сворачивать в уборные. Он бросился к пожарному выходу, снова выбив двери плечом, и хотел было вылететь на улицу, но ничего не вышло: двери входа для «необычных» гостей оказались закрытыми. Блядь, почему?! Чертыхнувшись, Накахара уже было рванул наверх, но двери пожарного выхода с основного зала распахнулись, и на пороге появился он. Старший брат. — Т-тео, подожди, я… — тот отдышался, держа руками двери открытыми и стоя в проёме. Чуя, памятуя предыдущую встречу, с недоверием взбежал на несколько ступеней вверх и снова услышал до боли знакомый голос: — Чуя, братец, постой. Я уже не молод, чтобы так бегать. Услышав своё имя, Накахара остановился. Он стоял на переходе с первого лестничного пролёта на второй, музыка здесь играла глухо, гулко била в стены, как огромный великан, дремлющий глубоко в пещере. Он обернулся, глядя на знакомую фигуру. Белого пальто на плечах у старшего брата не было, рукава рубашки были закатаны до локтей, воротник по-прежнему расстёгнут, но, к его чести сказать, он начал пытаться застегнуть его пальцами в белых перчатках. Волосы его рассыпались по плечам и спине, густые пряди отросшей чёлки скрывали пол-лица, но брат заправил эти пряди за ухо, стоило ему отряхнуться и выпрямиться. Он выглядел немного осунувшимся, однако будто и не изменившимся вовсе с момента последней встречи. Исчезновение младшего братца из жизни не так уж плохо повлияло на него! Вон, сидит в баре для простых смертных, обзавёлся подружками. Туфли его были налакированы по-прежнему, брюки только слегка мяты. Он сделал шаг вперёд, ступив на ступень наверх, но Чуя от этого движения отшагнул назад, намереваясь взбежать выше. Старший брат прекрасно понял намёк, выставил руки ладонями вперёд и спустился. Чуя, сдув спавшую на лицо вьющуюся прядь, зло прищурился и скрестил руки на груди. Старший молчал. Он неловко улыбался, старательно подбирая слова, а потом повторил за младшим, также скрестив на груди руки и упёршись плечом в стену. Он явно пытался выглядеть расслабленным, но Чуя слишком много прожил с ним бок о бок, чтобы знать, что тот ищет опору, чтобы его не била нервная дрожь. — Неужели ты совсем не рад меня видеть? — начал старший, глядя Чуе прямо в глаза. Чуя взгляда не отводил, не чувствуя даже тончайшего морока на мозгах. — Нет, Поль, — бросил Накахара ровным голосом, и лицо брата немного изменилось. — Зачем ты побежал за мной? — А почему ты побежал от меня? — Я не хотел тебя видеть. Весь страх, ужас пропали. В Чуе медленно вскипала прежняя обида. Он прекрасно помнил последнюю встречу, будто она произошла вчера. Он помнил, как был рад видеть старшего брата и как тот с ним поступил в ответ. Тот удар по лицу выбил все светлые чувства, которые юноша мог бы испытывать при встрече. Где-то глубоко внутри всё ещё был трепет, где-то под желудком, но это, скорее всего, просто нервы. В конце концов, Чуя не ожидал, что сегодняшний вечер закончится так. — Что ж, признаю, я заслужил, — Верлен вздохнул и поднял руки в примирительном жесте. Накахара поморщил нос, чувствуя сомнения в искренности. — Я был немного не в себе. Тео, ты должен меня понять. — Я не Тео, — твёрдо произнёс парень и убрал одну из рук в карман. Верлен осёкся, закатил глаза и продолжил: — Ты бы также поступил на моём месте. Чуя молча отрицательно покачал головой. Верлен, видя, что разговор не идёт, сделал паузу, задумавшись. — Хорошо кормит одноглазый ублюдок, а? Вижу, что как скелет ты не выглядишь. — Даже не травит мою еду. — И одежда весьма опрятная. — Я даже не в подвале живу. Вполне себе по-человечески, — Чуя демонстративно посмотрел на свою руку, прижав ногти к ладони, а потом снова бросил на Верлена взгляд: — Не такой уж Мори и ублюдок. Верлен, не сводя взгляда с младшего брата и продолжая мягко улыбаться, широко раскрыл глаза. У Чуи было весьма хорошее зрение, и он увидел, как покрылись мурашками руки старшего брата, как напряглись мышцы, словно его прошибло электрическим разрядом. На пол-лица Поля падала тень, но его глаза сверкали ярко и отчётливо. Чуя же стоял на свету, падающем со второго этажа, и глаза его наполовину скрывала темнота. Тёмные очки очень пригодились бы! — Ах, уже Мори, — голос Поля продолжал быть мягким. — Это… Это хорошо, что ты сумел втереться ему в доверие. Его щенку, я так понимаю, ты тоже смог. Ты молодец, — он прикрыл ненадолго глаза, вдохнул, выдохнул и протянул по направлению к Чуе руку ладонью вверх. — Я горжусь тобой, младший брат. Ты очень хорошо постарался. «Я горжусь тобой». Внутри у Чуи что-то дрогнуло, и Чуя нервно сглотнул. Лицом он не изменился, но глаза ненадолго отвёл в потолок. — Знаешь, а я ведь не так уж и виноват перед тобой, — продолжил Верлен и так же, как Чуя ранее, стянул перчатку с руки и посмотрел на свои ногти, прижав пальцы к ладони. — Ведь если бы не произошло того, что произошло, стал бы ты так близок с щенком твоего Мори, а? — Он не мой, — Чуя нахмурился и немного ссутулился, отойдя к стене и опёршись на неё спиной. — И я бы смог это сделать, если бы получил от тебя хоть какую-то поддержку. — Мой милый младший братец, — Поль отринулся плечом от стены, встав прямо перед лестницей, — им нельзя видеть, как я забочусь о тебе и стараюсь сделать для тебя всё как можно лучше. Нужно продолжать делать вид, что я прогнал тебя и могу убить. — А мне обязательно верить в эту возможность? — Чуя фыркнул и сказал как сплюнул. — Я бы хотел знать, а не догадываться о твоей мнимой поддержке, — и на последнем слове Чуя показал в воздухе пальцами кавычки, дважды согнув указательные и средние. — С твоей верой в эту возможность всё будет только лучше. Разговаривая с тобой сейчас, я очень сильно рискую, на самом деле. Я боюсь, что ты вспомнишь наконец, кто заботился о тебе всё это время и перестанешь играть так убедительно, как делаешь это, — Поль, не сводя взгляда с Чуи, ступил одной ногой на ступень наверх и замер, следя за реакцией парня. Парень не двинулся. — Милый младший брат, ты даже не представляешь, как тяжело мне далось то, что я сделал. Если бы ты видел, как я себя корил! — Верлен снова протянул одну руку к Чуе, а вторую тыльной стороной ладони прижал ко лбу, прикрыв глаза. — И как я хотел прийти к тебе, всё объяснить… Мог ли я ударить, обидеть того, кого так старательно воспитывал, растил и оберегал от всего плохого в этом мире? Лицо Верлена постепенно выплывало из тени, и Чуя, слушая его спокойный голос, хмурился и потирал плечом о стену сзади, отведя взгляд в сторону. Старший брат сделал ещё шаг. — Мне очень жаль, что я смог поговорить с тобой только сейчас и что всё это время ты пребывал в ненависти ко мне, — Верлен бесшумно шагнул ещё выше. — Не представляешь, как мне больно было видеть твою спину. Не знаю, что сделал бы с тобой, если бы ты всё-таки убежал на улицу. Скажи мне, — Поль стоял на середине лестницы, освещённый наполовину, — ты прощаешь своего неразумного старшего брата? Чуя, поджав губы, нервно перебрал пальцами по краю брюк и снова скрестил руки на груди, бросив на Верлена недоверчивый взгляд. Верлен замер, вновь медленно сменив положение руки и демонстрируя ладони вперёд в жесте, что сейчас уступит и уйдёт, если Чуе так будет угодно. Он даже отступил на шаг назад, но заговорил уже Чуя: — Я не знаю, Поль. — И в этом виноват только я. Я понимаю, — Верлен вернул ногу на ступень и поднялся ещё выше. — Я просто хочу сказать тебе, что всегда поддержу тебя. Ты же помнишь о нашем плане? — Помню, — буркнул Чуя без энтузиазма. — Каков он — наш план? — Устранить. — Кого? — Мори. — И? Чуя замялся, хмурясь. Он увидел, как Верлен двинулся ещё ближе, и резко вскинул голову, останавливая старшего одним взглядом. Тот, что удивительно для него, остановился, внимательно глядя на младшего. — Мы могли бы убить только Мори, — начал Чуя более уверенно, опустив руки и сжав их в кулаки. — Дадзай, он… Физически он слаб. Один он не представляет опасности. Его можно было бы просто прогнать из города. Накахара опустил голову, чувствуя, что сказал то, что не должен был озвучивать перед Полем. Если Верлен сейчас взорвётся вновь, то Накахара просто убежит. Парень даже отступил в сторону пролёта лестницы наверх, неожиданно находя в людях на бельэтаже спасение — они хотя бы смогут задержать погоню. — Я понимаю твоё желание сохранить этому щенку жизнь, — начал вдруг спокойным голосом Верлен, и Чуя вскинул на него голову, смотря во все глаза. Поль медленно, ступая бесшумно, как кошка, поднялся к младшему брату почти вплотную. Оставалась последняя ступенька, которую он ещё не преодолел. — Но и ты должен понимать, что ни один наследник по крови не должен быть в живых. Если бы я тебя не охранял так бережно, как зеницу ока своего, думаешь, ты бы оставался в живых так долго? Они, эта твоя Мафия под руководством Мори, мечтали содрать с тебя шкуру. Уж не думаешь ли ты, что они забыли, чей ты сын и почему ты имеешь право на место этого грёбанного одноглазого узурпатора? Тео, его необходимо будет устранить, иначе всё, к чему мы стремимся, рухнет в ту же секунду. Чуя поджимал губы. Он видел, как к нему тянется рука в белой перчатке, демонстрируя открытую ладонь. Чуя смотрел на неё, часто дыша. В нём просыпались воспоминания о его истинном предназначении. Он ведь действительно имеет право на трон, на пост, на просто, чёрт возьми, хорошую и достойную жизнь в тёплых апартаментах, а не в мокрых и промозглых подвалах, как какая-то крыса! — Когда… — у Чуи упал голос, но Поль не перебивал, стоя на свету и заслоняя младшего брата своей тенью, — когда я встану на место Мори, я сам смогу отдавать приказы, верно? — Конечно! — Верлен улыбался. — Нам всего лишь необходимо убить их обоих. — Чуя! — раздался вдруг знакомый звонкий голос снизу, и тишину лестничного пролёта нарушил скрип распахнувшихся дверей. — Ты здесь? Я уже везде тебя обыскал- Осаму стоял на пороге. Он смотрел на Верлена, обернувшегося к нему, и не смел оторвать от него взгляда. Чуя, выглядывавший из-за фигуры брата, смотрел испуганными глазами. — Беги! — только и успел крикнуть он, схватившись за руку Верлена. Дадзаю дважды повторять не надо. Едва не упав, он развернулся и бросился в толпу. — Что ты наделал?! — рявкнул Поль, дёрнув рукой, и Чуя отскочил в сторону. — Тео! Чуя не ответил. Он только отрицательно покачал головой, глядя Верлену в глаза, и, рванув так резко, что пришлось перебрать руками по первым нескольким ступеням, побежал наверх. Поль не стал его преследовать. Поль умчался вниз, преследуя Дадзая. Верлена необходимо остановить и выиграть время. Сердце шумно забилось, когда «необычные» гости стали выглядывать за перила на первый этаж, интересуясь, что же там происходит. Музыка играла чересчур громко, и Чуя пулей метнулся к обзору, высматривая Дадзая сверху. Где, где он?! Накахара отчаянно пытался найти знакомую макушку, обнаружив вдруг, что фигура Дадзая мелькнула за сценой. Он убежал туда! А Верлен? А Верлен бежал, остановившись на танцполе. Ему мешали люди, пьяные и двигающиеся, которых он не мог остановить, а особенно — те, кто выстроились друг за другом и двигались в такт паровозиком. Верлен готов был применить оружие — Чуя узнал эту раздражённую позу. Как его остановить? Чуя тут же поднял взгляд на балки, запримеченные ранее, и затем обернулся на барную стойку. На него смотрел, блистая стеклянными глазами, мёртвый альбатрос. Птица звала. План созрел сразу. Оставалось только надеть перчатки… Гости прильнули к перилам. «Обычные» гости внизу кричали и расходились, но не гости на мерцающем танцполе. Накахара метнулся к барной стойке, хватаясь за неё руками, вскакивая на столешницу и прыгая вперёд. Бармен в ужасе крикнул: «Эй, ты! Пошёл прочь! Что ты делаешь?!» Но Чуя не слушал. Сейчас у него не было права на ошибку. Схватив чучело альбатроса, Накахара прижал мёртвую птицу к себе и так же, перепрыгнув голову бармена, кричащего: «Охрана!», с барной стойки запрыгнул прямо на один из столов, со стола — на спину мужчины в чёрном смокинге, а с его плеч — на балку, зацепившись за неё одной рукой. Понимая, что не удержится, чучело пришлось укусить за крыло и подтянуться на двух руках, вставая на ноги и пробегая, проскакивая вперёд. В темноте под потолком его не будет видно, да и старший брат этого никак не ожидает. Он вот-вот окажется за сценой! Чуя стоял на балке над ним. Он даже не оборачивался, зная, что на бельэтаже его ждёт охрана, закрывшая пожарный выход. Подняв альбатроса на трясущихся руках, он в последний раз взглянул в эти стеклянные глаза, а потом зажмурился и с силой швырнул птицу вниз. Деревянная подставка стукнула Верлена по голове, и у того подкосились ноги — как стоял, так и рухнул на колени. У чучела надломилось крыло, и оно упало рядом, откатившись в сторону. Когда Поль поднял взгляд наверх, Чуи там уже не было. Чуя мелькнул, спрыгивая где-то за сценой. У него безумно колотилось сердце, но от адреналина в крови он чувствовал себя… прекрасно? Привычно! Он даже не вскрикнул, когда сзади на его рот приземлилась рука, вынуждая замолчать. Дадзай стоял там, появившись из-за высоких напольных колонок, и, обратив внимание Чуи на себя, указал на выход для персонала. — Доставай отмычку свою, — прошипел Чуя, устремляясь к двери. — Обижаешь, — Осаму подмигнул и, подойдя к двери, толкнул. Она открылась. Дадзай уже вскрыл её, просто он ждал Накахару. Дадзай ждал его! В отличие от Накахары, малодушно помышляющего о том, чтобы Дадзая тут бросить. Парень ничего не сказал, лишь схватил Осаму за руку и выбежал с ним наружу. Ночной город встречал прохладой и тишиной. Ни одного человека им по пути не встретилось, лишь машины изредка проезжали по дороге мимо. Парни друг с другом не разговаривали, сначала бежали, потом перешли на быстрый шаг. Чуя не смотрел, где он находится, а вот Осаму, судя по всему, смотрел, потому что в один момент он дёрнул Чую под руку и увёл между домов, показывая на пожарную лестницу на крышу. Первым Накахара отправил наверх Осаму, а уже потом полез сам. Ночное небо объяло с головой, стоило оказаться на высоте пятиэтажного здания, и всё, что Чуя смог сделать, это повторить то, что сделал Дадзай — лечь, раскинув руки, на грязную и пыльную крышу и уставиться на звёзды. Тишину нарушало только их шумное дыхание. — Что он от тебя хотел? — спросил наконец Осаму. Он медленно переложил руки себе на грудь. — Он гнался за тобой в попытке поймать и задушить голыми руками, а ты спрашиваешь, что он хотел от меня? — Чуя усмехнулся и приподнялся на локте, глядя на Дадзая сверху вниз. Лицо Дадзая было полностью спокойным, и в тёмных его глазах отражались звёзды. Чуе даже показалось, что он видит там Большую Медведицу, пересекающую чёрный зрачок. — Да. Я спрашиваю это, — Осаму не смотрел на Чую, созерцая небо. — Я… не знаю, — Чуя потупил взгляд и лёг обратно, отведя глаза с неба. Он сконцентрировал взгляд на далёком громоотводе, внезапно выделившимся среди темноты. — Так ли не знаешь? Чуя не знал, что ответить. Поведать правду? Нет, немыслимо. Ему тогда после этого сразу можно подниматься и уходить из города. Возможно, жизнь в лесу не такая уж и плохая! Рядом что-то зашуршало — это теперь Дадзай поднялся на локте, и лицо его немного нависло над Накахарой. Накахара это видел, но в глаза не смотрел. Дадзай ждал ответа и внимательно наблюдал. И Чуя, вздохнув, сдался. — Он хотел поговорить со мной, но я не хотел говорить с ним. Не знаю, чего он хотел, — Чуя отвернул голову совсем, сдвинув брови к переносице и чувствуя, что это конец. — А потом пришёл ты, и он сорвался. — Понятно, — только и ответил Дадзай, прежде чем над лицом Чуи возникла его рука. Чуя перевёл взгляд на раскрытую ладонь и широко раскрыл глаза, наблюдая, как указательный палец Осаму спускается к его лицу. Вместо того чтобы сопротивляться, Накахара втянул голову в плечи и зажмурился. Подушечка пальца коснулась его носа — и Осаму хихикнул. Чуя осмотрелся одним глазом — и увидел, как тот возвращает на его лицо его же тёмные очки, аккуратно держа за переносицу. Накахара удивлённо моргнул, а Дадзай лёг обратно рядом и закинул руки за голову. — Спасибо. Это был лучший день рождения в моей жизни. — А? — Чуя повернул голову к Осаму, но тот продолжал смотреть на звёзды. Не понимая, пронесло его или Дадзай просто темнит, Чуя озадаченно уставился в небо вновь. — Ну… Пожалуйста. Он снял со своего лица очки и убрал их в карман пиджака. Ночью действительно можно не надевать — не видно же ничего. — А кстати, когда у тебя день рождения? Скоро? — Он был. В мае. — В мае? Это сколько тебе лет? — Столько же, сколько тебе. Семнадцать, — Чуя тоже подложил руку под голову и согнул ногу в колене. — Чего?! — Дадзай это так неожиданно вскрикнул, что Накахара вздрогнул. — Ты что, старше меня? Накахара покосился на Дадзая. Осаму смотрел так возмущённо, что Чуя не смог сдержать довольной ухмылки, протянул свободную руку и немного неуклюже ткнул пальцем в его лоб. — Ага. Малёк. — Тц! — парень фыркнул и лёг обратно. — Зато я выше тебя, понял? — А я старше. Раньше меня не подохнешь, получается. — Это нечестно. — Скажи это своему дядюшке. К слову, не потерял ли он тебя? Оба переглянулись. Судя по взгляду Дадзая, на базе их не ждало ничего хорошего. Обоих.