Лечебница Рейвенкрофта

Последние часы рабочей смены были неспокойными – медперсонал в ожидании бродил по коридорам больницы. Все готовились к поступлению шахтеров, которых смогли вытащить из-под каменных завалов в гряде гор, где рабочие провели долгую неделю, полную страха и угасающей надежды на их скорое спасение. Санитары надевали кожаную защиту для запястий и предплечий, так как и представить не могли в каком состоянии окажутся пострадавшие. Медсестры набирали транквилизаторы в шприцы, чтобы не беспокоиться об этом тогда когда у кого-то произойдет обострение. Врачи осматривали ранее неиспользуемые за ненадобностью палаты, где обычно складывали медицинское оборудование, используя комнаты как складские помещения. Освобождая палаты, они тщательно следили за обнаружением внутри тех предметов, из-за которых пациенты могли усложнить лечение, как себе, так и врачам и членам медицинского персонала. Никто из них не мог знать, что за их спешными приготовлениями наблюдают из соседнего крыла смежного восточной стороной. Стоя возле обветшалой входной двери и опираясь головой на темные стекла бромантовых окон, украшенных цветным витражом, изображающих святых с православных икон, Вивиен все больше и больше погружалась в долгие тревожные раздумья. Смена в их крыле закончилась еще пять часов назад, но новость о спасении рабочих, произнесенная по всей больнице в громкоговорители дошла лишь два часа назад. Не все ее коллеги остались в холле, чтобы дождаться того момента, когда к воротам клиники привезут шахтеров. А те, что остались не питали огромного желания помочь врачам из чужого крыла: две медсестры, расположившиеся в креслах чуть дальше Аллен, постоянно перешептывались о происходящей ситуации; несколько врачей мужчин перебирали папки с документами расположившись рядом со стойкой регистрации, переводя взгляд с часов на улицу. С каждым часом холл пустел все больше. Первыми ушли медсестры, и девушка успела поймать взгляд полный сожаления, который они бросили на улицу, поднимаясь с кресел. А после и мужчины, распределив личные дела стали собираться на отдых, пожелав Вивиен спокойного продолжения ночи. Кивнув на прощание, девушка снова оглянулась к окну. Она не знала, зачем продолжает ждать – крылом с «буйными», как о пациентах отзывались ее коллеги, заправлял совсем другой врач. Про него Аллен, переведенная, по рекомендации бывшего начальника на должность психиатра всего полгода назад узнала из сплетен коллег своего отделения. В этом Богом забытом месте на самом отшибе страны среди заснеженных гор и лесов девушка мало о чем знала – у каждого здесь были свои секреты, и она не была исключением. Не каждый замечал сосредоточенную Вивиен, стоящую тихо позади них и скрытую тенью. Не каждый догадывался о том, что в их разговорах участвовал безмолвный собеседник. Врач опустила взгляд на ладони и, выдохнув, приложила их к груди, прислушиваясь к своему сердцу. Скрытое глубоко внутри и защищенное от людей, в своем танце оно двигалось ровно и быстро, поддерживая огонь ее жизни. Но что-то иное перетекало по всему телу, рвало острыми когтями душу, оставляя внутри нее беспокойство. Оно взывало к сердцу, старалось перекричать отголоски разума и молило принять решение, о правильности которого Вивиен не пожалеет. – К черту все! – девушка вышла во тьму ночи. Морозный воздух окутал Аллен со всех сторон, проникая под одежду. Иглы холода обожгли разгоряченную теплом кожу, и она, успев пожалеть, что не накинула сверху хотя бы пальто, ускорилась, прижимая к телу полы халата. Недалеко раздался почти незаметный в своей естественности хруст снега: кто-то быстро передвигался по пушистому одеялу вслед за врачом за темными стволами деревьев, прекрасно ориентируясь на местности даже в ночи, но оставаясь незамеченным для человеческих глаз в тени леса. Оно хрипело, как лошадь, которую ведут на скотобойню, и яростно подвывало по-волчьи, обозначало границы личной территории, заявляя непрошеным гостям о готовности драться, если потребуется. Вслушиваясь, она не могла представить себе, какое из обитаемых в лесу животных могло бы издавать такое многообразие непохожих друг на друга звуков. И даже не видя зверя, врач чувствовала месмеризм, присущий ему. Психиатр остановилась, оглядываясь на чащу, в попытке рассмотреть его среди стволов. Желтые глаза, вспыхнули намного выше человеческого роста, и Вивиен поняла, что оно решилось не искать с ней встреч. Вслед за затихающими в лесу шагами до девушки донесся нарастающий звук шин приближающегося автомобиля – его мотор работал, кажется, на последнем издыхании и держался из последних сил, чтобы машина смогла в целости добраться до назначенного места. Она поспешила быстрее подбежать к входной двери крыла, чтобы не помешать движению, периферическим зрением замечая, как свет одинокой до сих пор неразбитой фары поднимается из-за холма на гору к больнице. Внутри кабины, держась костлявыми пальцами за оббитый вельветом руль, в такт машине покачивался пожилой сухонький старичок – их охранник и лесничий Перри Вард. В больших квадратных очках с толстой оправой до середины щеки, из-за которых его глаза казались маленькими точками, а голова на их фоне просто огромной, он напоминал ей звездоноса, которых она часто видела во дворе родительского дома. Различив в ночной темноте фигуру Вивиен, ожидающей их на пороге крыла психиатрии, тот устало махнул ладонью, приветствуя ее. Смущенная жестом дружелюбия, она не сразу догадалась, что нужно поприветствовать старика в ответ и лишь улыбнулась ему. Автомобиль резко остановился, и выхлопная труба громко выстрелила дымом. Позади нее открыли дверь. Из проема показалась голова Говарда Холла. С ним Аллен столкнулась лишь раз – в ее первый рабочий день, когда директор больницы определял ее на новую должность. Мужчина, которому не исполнилось еще и сорока, был неестественно долговязым и тощим, из-за чего казался несуразной куклой из веток. Он рано оплешивел, его узкие зеленые глаза циничного человека всегда смотрели на всех свысока, а жиденькие крысиные усики ржавого цвета поднимались к носу каждый раз, когда тот хмурился. Холл работал на должности диагноста отделения психиатрии особого режима. Он сразу же скрылся внутри, явно выказывая недовольство поздней работой. – Ну конечно, – врач неодобрительно закатила глаза, вспоминая, как прошла их последняя встреча и чем она закончилась. Будто ощутив незримый укол совести, Говард, что впрочем, никак не страдал от проявлений одного из человеческих чувств, вновь показался на пороге, с силой утягивая Вивиен в теплоту помещения. Ей не нужно было говорить о чем-то напрямую – психиатр хорошо поняла намек не мешаться под ногами. Оказавшись в прострации на несколько минут, она поежилась, ощущая, как мурашки отгоняют от нее холод, и отошла, позволив работать другим. Психиатр встала в углу приемной, откуда ей было видно все, и где она никого не отвлекала. – Не справишься, – скрипучий надменный голос Холла раздался над ухом, неприятно опаляя кожу шумным дыханием и констатируя ей еще не произошедший факт. Она нервно вздрогнула – чем однозначно позабавила эго мужчины – удивляясь незаметному появлению диагноста. Вивиен промолчала. Двери распахнулись, впуская внутрь морозный ветер, и все замерли в ожидании. Сначала на каталках завозили тех, чье состояние было самым критическим. Их тела были бледными, увенчанными ссадинами, порезами, гематомами и переломами; их взгляды были полны безумия, граничащего с пониманием того ужаса, который они испытали, находясь погребенными под землей; их обкусанные до крови и почти что съеденные до мышц губы надламываясь, искривлялись в болезненном оскале. Следом везли тех, что выглядели лучше первых, но все еще способных причинить себе телесные повреждения, под влиянием моральных травм. Шахтеры были привязаны ремнями, отрешенно смотря перед собой, не в силах отличить реальность от вымысла. Тех немногих, что пострадали под обвалом меньше всех, везли сзади, вздрагивающих от любого шороха или незначительного движения в их сторону. Они затравленно осматривались, поднимая головы, еще не до конца осознавая, что их вытащили из подземного склепа и что теперь им не угрожает тот ужас, с которым они столкнулись внизу. Но она понимала, что мужчин ожидает гораздо больший ужас, поджидающих их в темных уголках сознания и приходящий в ночных кошмарах. Вивиен насчитала тринадцать шахтеров. Тринадцать мужчин и когда-то наполненных отвагой, смелостью и безудержной жизненной энергией, теперь выглядели белее смерти: изувеченные физически и морально, они продолжали бежать по запутанному лабиринту сознания, все еще находясь в шахтах снова и снова возвращаясь к ужасу, что им пришлось переживать всю неделю. Слишком длительный срок, для каждого из них – обученных, тренированных и подготовленных – в темноте, без еды и возможности хоть как-то связаться с остальным миром и попросить помощи. Но даже среди надломленных судеб, врач увидела то, что уже не надеялась увидеть, когда решилась прийти в чужое для нее крыло, чтобы помочь, где не было тех, на кого она могла положиться – человека, продолжавшего бороться. Человека, который хотел жить так же, как он жил до этого, не оглядываясь назад. – Аллен? – голос Говарда она различила не сразу. Шаг дался ей нелегко. Затем еще шаг, и еще. И вот она уже бежала по направлению к палате, в которой скрылся тот самый, до сих пор «живой» взгляд. Оклики врача диагноста разносились где-то на задворках сознания, взывая к ее благоразумию, но она не слушала, – не желала его слушать – искренне надеясь встретить этот взгляд снова. Общая палата находилась в самом конце темного коридора, возле черного выхода и вокруг нее уже столпилось несколько крупных санитаров и сердобольных медсестер. Они перешептывались, настороженно взирая на происходящее внутри через плечи юношей, прижимая к себе наборы первой медицинской помощи и медицинские почкообразные лотки. Вопрос о самочувствии пострадавшего острой костью застрял в сухом горле, когда психиатр увидела, как сначала в коридор вытолкнули санитара, схватившегося за сломанный нос, за ним к ногам девушек отбросили и второго санитара, держащегося за правое предплечье, а затем в одну из трех медсестер прилетела табуретка, сбивая ошарашенную бедняжку с ног. Следом из палаты выбежал юноша, перескакивая через поваленных и шокированных людей, прижимая к себе левую руку. Он резко остановился, с волнением и трепетом осматривая узкий коридор, где начали собираться встревоженные шумом врачи. Искал выход и, приметив в конце коридора дверь черного входа, предназначавшуюся для врачей, попытался выломать ее. Дикий крик боли и отчаяния сорвался с его губ. Когда над его головой пронзительно завыла сирена, оповещая всех о побеге «буйного пациента», и коридор осветился кроваво-красным светом, он поспешил сбежать оттуда так далеко, как только мог бы. Вивиен знала, что произойдет в следующую минуту. За полгода в двух отделениях происходило не так много побегов – и большая их часть в ее крыле, – но они всегда заканчивались одинаково. И вот она уже смотрит, как из ординаторской выбегает пара крепких парней. Один из них подскакивает к шахтеру со спины, перекидывает через голову импровизированную удавку из вафельного полотенца, начиная сдавливать сонную артерию. Тот пытается ухватиться за ткань, но санитар бьет ему по подколенным ямкам, грубо толкая на пол и прижимая к нему своим весом. Другой санитар зажимает ноги рабочего, которыми тот старался спихнуть с себя первого. А третий подбегает к ним с карпульным шприцем в руках, где в корпусе покачивалась доза транквилизаторов, превышающих норму в несколько раз, заранее подготовленный медсестрами для таких случаев. Смотрит, как в безнадежной попытке выбраться юноша царапается и кусается, словно загнанное в угол раненое животное, обнажающее клыки и когти, бросающееся на любого, все еще надеясь спастись. Но задевает лишь защиту, раздирает пальцы в кровь, ломая ногти и оставляя кровавые следы на полу. Смотрит, как победно ухмыляются санитары, осознавая их полное преимущество над истощенным и напуганным пациентом, полным чистой злобы к ним. Смотрит и видит, как меньше чем через минуту конечности шахтера тяжелеют, словно наливаясь свинцом, а любые резкие движения, призванные помочь тому освободиться, затормаживаются, и взгляд ярких янтарных глаз постепенно мутнеет. Она все смотрит и смотрит, прокручивая в голове случившееся, будто просматривая заевшую запись в видеокассете, но не может заставить себя даже пошевелиться. Позади Вивиен раздаются стремительные надменные шаги – врач не оборачивается, прекрасно понимая, кому они принадлежат и зачем направляются к ней – Холл ухмыляется в спину. – Так и знал, – уничижительные слова эхом отзываются в сознании. Сильный толчок в плечо отрезвляет девушку. Подняв голову, она не увидела ни коллегу, обладающего удивительно неприятной способностью незаметно появляться и исчезать в любом месте больницы в любое время, пугая этим других врачей, ни санитаров, вернувшихся в ординаторскую. В коридоре было тихо: остальных пострадавших уже разместили в палатах – младшие медсестры обрабатывали им раны и делали перевязки. А старшие составляли личные дела пациентов, распределяли шахтеров по медсестрам и врачам, по которым впоследствии те будут проводить лечение. Все снова пришло в тот размеренный порядок вещей, как и час назад. Но для Вивиен все было по-другому. Воцарившаяся тишина предвещала наступление чего-то темного, неконтролируемого и крадущегося в тени, что могло принести с собой боль, страдания и напрасные жертвы, к которым невозможно будет подготовиться и от которых невозможно будет оправиться. – Да… Ее шепот закричал в тишине. Аллен не знала, с чем именно соглашается. С высказыванием Холла, в котором он говорил, что здесь отрешенным от всего мира в четырех стенах, в суровых условиях борьбы, когда каждый печется только о себе, не место тому, кто слушает не разум, а чувства, если перед ним стоит важный выбор. А это значило лишь одно – делать ей тут совершенно нечего и поддержки искать не у кого. Может быть с пониманием того, что работать здесь будет гораздо труднее, чем в крыле, где она работала до сегодняшнего дня и куда никогда не доставляли пациентов в таком тяжелом состоянии. Она знала, что в ней говорит спрятанная глубоко внутри детская наивность, но ничего не могла сделать – ей слишком рано пришлось повзрослеть. Может и с той странной мыслью, которая промелькнула в сознании, в тот момент, когда девушка увидела взгляд юноши – мысль, о том, что она может помочь ему. Должна помочь ему. Взгляд серых глаз взметнулся к настенным часам. Минутная стрелка перестала двигаться, остановившись на половине своего пути, отсчитывая половину второго ночи. Опустившись на подоконник с тяжелым вздохом, девушка задумалась о верности принятого под влиянием эмоций решения. Проведя пальцами по неаккуратно зашкуренному дереву, она неосознанно стала выстукивать по подоконнику разные звуки, складывающиеся в давно неслышимую грустную колыбельную. Аллен закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям: сердце болезненно сжималось, стоило Вивиен только подумать о шахтерах, а разум разрывался между возможностью уйти назад и желанием остаться. Психиатр не могла помочь всем пациентам – у нее не хватило бы ни сил, ни времени – для этого были другие, подготовленные к этому врачи. Разрываясь между таким количеством пострадавших, врач не только могла запутаться в диагностировании необходимого лечения, но также и усугубить их крайне тяжелое состояние. После этого она еще долго винила бы себя за содеянное. Открыв глаза, она выдохнула: – Всего двое… Осознание нахлынуло волной, снося с пути последние сомнения. В ее силах было помочь двум из шахтеров. Она могла с этим справиться и точно знала, что приложит к работе все свои силы, чтобы все получилось. Вивиен была решительно настроена двигаться вперед, пробираясь сквозь колючие ветви болезней пациентов, оставивших бы внутри нее новые шрамы. Аллен готова заплатить такую цену. Однако последнее слово оставалось не за ней. Решительно встав со скрипнувшего подоконника, Вивиен огляделась. В больнице стояла тишина. В холле никого не было – весь медперсонал, за исключением самой психиатра, отправился по «домашним кабинетам», как их называли врачи, обустроенным всем необходимым для их длительного проживания и располагающимся на пятом этаже. Девушка поспешила к месту, где, если между двумя крылами больницы существовала схожесть, должен был располагаться лифт, размышляя по пути. Дело оставалось за малым – попросить директора больницы поручить ей под руководство всего двух пациентов и получить его разрешение. Она сможет помочь им, и тогда Говард Холл признает, что вел себя как урод. Впрочем, как и всегда.