Часть 12
25 октября 2024 г., 12:00
Он придёт, он будет добрый, ласковый, Ветер перемен
Когда возможности позволяют и от совершённых действий нет никакого вреда, почему бы не воспользоваться своим служебным положением? Так же решает и Руслан Султанович, когда в начале полугодия к нему обращается младшая дочь, учащаяся на журналиста. Несколько дней размышления, пара звонков, меньше десятка подписанных бумаг — и вот уже несколько месяцев Диана вместе с тремя одногруппниками готовит курсовую работу о Федеральной экспертной службе. История создания, вызвавшие резонанс общественности расследования, ключевые фигуры, забавные случаи… документальный фильм обещает быть интересным! «Будет вашей конторе подарок ко дню рождения, Галина Николаевна», — улыбается генерал-майор, в конце совещания распустив почти что всех и с рабочих вопросов переключившись на отцовское переживание. «Мои уже в предвкушении», — признаётся Рогозина. Она припоминает, как буквально пару-тройку дней назад мягко одёргивала Майского, так и наседающего в буфете на парней-будущих журналистов с одной лишь только просьбой — всего одним глазком взглянуть на какой-нибудь смонтированный уже кусочек фильма, и тактично умалчивает о такой же точно просьбе от Ломова, вот только в укромном полутёмном уголке гаража озвученной и, что важно, — непосредственно Диане Султановой. Нечего генералу такие подробности знать — Толик живее будет. Рассказывать о прошлом, не подкрепляя это соответствующим видеорядом — непростительное упущение. Студенты бороздят просторы новостного наследия, с подачи Рогозиной получают материалы из архива, а ещё — выпрашивают фотографии и видеозаписи у экспертов, оперов и лаборантов. С миру по нитки, как говорится. «Когда вы у нас будете, в среду? Я принесу фотографии!» — буквально с горящими глазами обещает Антонова, бережно хранящая дома несколько альбомов со снимками в «физическом их проявлении». С одним из «рабочих» фотоальбомов в руках Данилов её и застаёт поутру. Точнее — он совершенно не сразу обращает внимание на то, что судмедэксперт что-то держит у себя на коленях, куда явственнее в глаза его бросаются чуть подрагивающие плечи подруги и совершенно отчётливо слышатся тихие всхлипы. Буквально от порога химической свежестью пахнущего морга. Спешно оглянувшись в коридор — чтобы если что решительно отогнать на неопределённое время любого, кто намеревается уже буквально в следующий миг налететь на Валентину с требованиями, расспросами и всем этим прочим, рабочим, — Стёпа прикрывает за собой распашную дверь, делает несколько неслышных, как оказывается, шагов, и уже совсем скоро оказывается рядом с хозяйкой «синего подземелья», сидящей спиной ко входу. Наклонившись, он осторожно касается ладонью её плеча и, ненавязчиво стремясь в глаза ей взглянуть, негромко спрашивает: — Валь, ты чего? Вздрогнув от неожиданности, Антонова тут же встряхивает головой, как будто бы и в самом деле полагая, что после такого манёвра бравый опер поверит, что ему попросту показалось. Вале совершенно не хочется быть размазнёй — оттого она быстро проводит ладошкой по щекам, вместо того, чтобы незаметно смахнуть, размазывая по ним слёзы, но она привыкла быть искренней — потому всё же поднимает на поддерживающе поглаживающего её по плечу Стёпу глаза. — Два года уже прошло… — негромко проговаривает она, невольно крепче сжав пальцы на распахнутом, довольно увесистом фотоальбоме. — А всё не верится, что Ромы больше нет. Он как будто вот только вчера заходил ко мне — шутил что-то, результаты просил вне очереди проверить, пастилу к кофе обещал… — Перестань терзаться, — не то просит, не то советует Данилов. Оглянувшись по сторонам, он замечает пластиковую бутылочку возле компьютера и, указав в её сторону рукой, уточняет: — вода? Не по делу какому-нибудь? — убедившись в чистоте жидкости, он откручивает крышку и протягивает Вале бутылку. — Попей-ка. Его уже не вернуть, а сама изводишься. Не нужно этого, — качает головой капитан, уверенный в своей правоте, — он бы не оценил. Мы помним — и это главное. — Помним, — тут же вторит ему Валентина. Сделав пару глотков воды, она прикрывает глаза, смахивая скопившиеся на ресницах слёзы, а после напротив поднимает веки и, чуть запрокинув голову, словно бы вернуть невыплаканные слёзы заставляет в мешочки. — В фильме вот обязательно о Роминых заслугах расскажем. О том, какой он отзывчивый был, какой профессионал. Дианочка ещё думает со вдовой пообщаться… но я не знаю, насколько это будет удобно для Ольги. Смотри, какие фотографии с корпоратива нашла. Последнее объявляет Антонова уже улыбнувшись — словно бы и впрямь не желая расстраивать покойного товарища, переворачивает одну из страниц альбома и поднимает его с коленей. Кивнув скорее своим мыслям, нежели Вале, Стёпа послушно переводит взгляд на раскрытый разворот. На нём вклеены оказываются карточки с одного из предновогодних ФЭСовских праздников — он тут же замечает в углу одного из снимков их с Ритой, самозабвенно целующихся и буквально запорошенных разноцветными конфетти (несколько этих кругляшков, к слову, оказывается вклеено между фотографиями вместе с ярким фантиком каких-то явно понравившихся Вале конфет), на другом — саму Антонову, с восторгом глядящую на сверкающий в небе над ФЭС фейерверк, на паре следующих — Березина, с царапиной от шальной пули на щеке, с искрящимися позитивом глазами, всего обмотанного мишурой и при этом совершенно ловко жонглирующего мандаринами. — Хорошие снимки, — с тенью улыбки отмечает Данилов, а следом припоминает: — Рома тогда замотал меня с этим салютом. То ему заказ какой-то секретный забрать нужно, поэтому поквартирный опрос он до конца не может провести, то коробка оказалась слишком большая — и он так уж и быть приоткроет мне завесу тайны, но я должен за ним заехать, то в багажнике ящиков с изъятым, видите ли, слишком много… но результат того стоил, — упустив ещё ряд тогдашних трудностей, заключает капитан. — Это как с детьми готовить — всё в муке, в варенье, фарш в чашке лежит… зато такие счастливые глаза! И есть никто не отказывается — сами ведь готовили, — воодушевлённо рассказывает Степан, и Валя, не отводя от него взгляда, отмечает про себя, что у него у самого даже от воспоминаний глаза светятся ярче звёзд на тёмном небосводе. — Слушай, пойдём-ка в буфет, чаю попьём… Илюшка будет рад тебя видеть, — как бы невзначай добавляет он, по правде говоря едва ли способный утаить хитрость улыбки. — Так ты с малышом?! — оживляется Антонова, буквально на глазах расцветая окончательно. — И чего молчишь? Пойдём тогда скорее! — от былого настроения не остаётся, как кажется, ни капли. Валя поднимается на ноги, бережно кладёт фотоальбом на рабочий стол, успев закрыть его и подровнять «выползший» конверт с не вклеенными снимками, вытянутой из коробки салфеткой промакивает лицо и, развернувшись через плечо, хватает Данилова под локоток и решительно утягивает его в сторону дверей. — Сто лет Илюшу не видела. Соскучилась прямо-таки! Погоди-ка, — спохватывается Антонова, когда они уже оказываются на пороге морга, и застывает на месте, едва не попав под удар двери. Она касается Стёпиной перехватившей дверь руки и с полной серьёзностью заглядывает ему в глаза. — Ты чего с мальцом-то? У вас всё в порядке? — В абсолютном, — успокаивающе улыбается Степан, приобнимая Валю за плечи и побуждая сделать пару шагов с прохода. — Просто Рита с малышкой в поликлинику пошли. Прививку делать. Хотя ты знаешь, — с теплотой продолжает капитан, — с нашей Каришкой именно ходить почти что невозможно — только бегать. — Ну так правильно, — выглядя совершенно серьёзной, качает ему в ответ головой Антонова. — Чего ты хотел? У неё родители — опера. Бегают всё, бегают. Генетически передалось. Вот увидите: подрастёт — о продолжении оперской династии объявит! — заявляет она со знанием дела, и Данилов на неё смотрит, как кажется, с ещё большим вниманием. А вместе с тем — с какой-то внутренней, не готовой к озвучиванию, опаской. — Думаешь, и такое передаётся? — на полном серьёзе спрашивает капитан. Валя сначала согласно кивает, словно бы собираясь ещё и подробности поведать, предложить последние материалы исследований предоставить или даже какое-то совершенно безопасное психологическое исследование провести, но спустя всего пару мгновений не выдерживает. — Ой, Стёпа! — качая головой, добродушно выпаливает она и буквально заливается жизнерадостным смехом. — Шутишь, да? — совершенно не злясь, хмурит брови капитан. Так, для порядка. — А я между прочим поверил. Уши тут развесил, головой качаю… а ещё опер! Ладно, с генетикой всё понятно, — кивает Данилов и продолжает, не то на ничью выйти собираясь, не то и впрямь не имея внутри ничего кроме серьёзности: — а по поводу внутрисемейных перераспределений что скажешь? Ну, смотри, мы с Илюшей просто этот возраст начала неугомонного беганья пропустили, а Карина словно бы за двоих носится. День оказывается буквально пропитан спокойствием и умиротворением. В череде постоянных разъездов, допросов, переворачиваний «чужого белья» и прочих, далеко не всегда отдающих расследовательской романтикой, дел такое счастье выпадает не часто. После того, как у них с Ритой появляется настоящая семья (он готов спорить, конечно, что нормально у них всё было и до рождения Карины, но с Власовой спорить почти что бесполезно, хоть он и упорно и занимается этим регулярно), Данилов пусть и старается провести любую свободную минуту дома или просто где-нибудь «со своими девочками», как он не перестаёт объявлять с буквально ослепляющей улыбкой, пораньше то и дело умудряется уйти с работы, безнаказанно ухитряется улизнуть даже из-под самого носа Рогозиной… такие дни — это всё-таки что-то особенное. Как-никак полноценный и абсолютно заслуженный выходной. Вот и сегодня — они успевают сходить в лесопарк, надышаться хвойным воздухом, так чудесно отличающимися от обычного захламлённо-городского, понаблюдать за утками, нянчащимися с совершенно маленькими утятками, насладиться по сути совершенно обычным, ничем не примечательным мороженым, на парковой лавочке под кроной раскидистой липы показавшимся невероятным десертом… главное же, что все вместе — держась то и дело за руки и толкая вперёд коляску с мирно посапывающей малышкой. Потом вместе готовят обед, негромко включив какую-то песенную подборку и, совершенно не заботясь о том, что они не какие-то профессиональные певцы, подпевая знакомым голосам… как-то как само собой разумеющееся прямиком между кухонным гарнитуром и большим круглым столом уходят в медленный танец под «Ветер перемен»… и совершенно не обращают внимания на поднявшийся за окном явно «подвыпивший шум». За тем, как Степан укачивает дочурку, Рита наблюдает с нескрываемой теплотой. Улыбается, видя, как тот, буквально-таки не сдерживаясь, касается её носика поцелуем, вслушивается в негромко напеваемые им мелодии не то детских колыбельных, не то каких-то под раздел «лирика» подходящих композиций, и совершенно не собирается лезть к нему с советами. Это с ней Каришка может капризничать, подолгу не желая засыпать и всю свою дремоту растерять умудряясь от невольного порыва ветра, у него на руках малышка не проснётся, кажется, даже если начать щекотать. Вот только в миг может распахнуть свои глазёнки, если её переложить в кроватку… но Данилова, кажется, это ничуть не смущает, и не спускать с рук каких-то полгода назад принесённый из роддома «комочек», так смешно морщащий носик, он готов целую вечность. — Стёпа… — зовёт Власова, вспархивая на супруга взгляд. Тронутый волнением и чем-то вроде нерешительности. — Помнишь, мы хотели малыша из детского дома взять? — Да, но… — начинает он, но практически тут же замолкает, не то не зная, что или даже как сказать, не то с неожиданностью её вопроса не успевая совладать, не то всецело отвлекаясь на закряхтевшую в его руках дочурку. — Чего такое? Соска потерялась? — Ты передумал? — дав мужу время вернуть потерю и убедившись, что Карине именно соска и была нужна, осторожно спрашивает Маргарита и, невольно сжав в руке угол пушистой подушки, словно бы боится услышать Стёпин ответ. — Ты ведь прекрасно знаешь моё отношение к усыновлению, — издалека, как кажется, начинает Степан. — Я всегда и всеми руками за такой выбор. Но я понимаю всю его тяжесть и никогда не стану на тебя давить. Никогда. Я поддержу любое твоё решение. — Я про твоё спрашиваю. Все гипотетические рассуждения Власову сегодня совершенно не устраивают. Она слишком долго прокручивала в голове варианты, прислушивалась к внутренним ощущениям, просматривала какие-то странички в интернете да листала отыскавшуюся на полке, когда-то совершенно случайно доставшуюся ей книжку с обобщёнными, художественно оформленными историями из жизни приёмных родителей, чтобы теперь вести отстранённую беседу безо всяких чётких граней. И Стёпа понимает это по её взгляду… но вместе с тем и ошибиться уж слишком сильно боится. Это он рос в детском доме. И это он мечтал сначала о том, что его усыновят, потом, когда надежды уже никакой не осталось, — о том, что когда-нибудь сам постарается стать для какого-нибудь одинокого малыша настоящей семьёй. Это он нарисовал когда-то в юности идеальную картинку в своей голове. Это у него сердце всё так же болезненно сжимается, когда нити расследования приводят к детским домам. И ему совершенно не хочется принуждать любимую женщину к столь серьёзному шагу какими-то своими установками, может быть даже иллюзиями. — Хм, — встряхнув головой и всего на долю секунды изогнув губы в нервной усмешке, выдыхает капитан. — Ты застала меня врасплох, Рит! Нет, правда. В том году мне казалось, что этот вопрос как-то легче. Однозначнее, что ли. А мы ведь даже не обсудили ничего толком! Так, подумать обещали. А сейчас, когда вот так в лоб… и Карина на руках… — Да или нет, Данилов? — не отводя глаз, уже куда более в лоб, чем ранее, строго спрашивает у избранника Рита. Она поднимается на ноги и, всё так же не разрывая зрительного контакта, подходит к Стёпе почти что вплотную, ладонью накрывает его руку, придерживающую детскую ладошку, и спрашивает ещё раз. Ощущение складывается, что на сей раз — в последний: — да или нет? Он, наверное, даже не медлит — лишь только вздохнуть успевает, даже и не пытаясь отвести от супруги глаз, и решительно, на самом-то деле словно бы этими своим ответом самому же себе вселяя уверенность, кивает. — Да! — И ты даже не спросишь, какой вопрос я не задала? — теряясь, как реагировать, Маргарита откуда-то из чертогов разума вытягивает вопрос. Прокрученные в голове вариации этого разговора, все наброски того, что же и как лучше сказать… все они сейчас, когда он состоялся, бесследно испаряются, сами же себя посчитав неверными, какими-то неуместными и даже глупыми. Рита чувствует, как у неё намокают глаза, но взгляда от избранника даже и не думает отводить. — Ты не могла спросить чего-то иного, кроме как: «Мы возьмём малыша?». Я точно это знаю, — улыбаясь, негромко проговаривает Данилов. Он оплетает рукой Ритины плечи и, бережно прижимая к себе теперь двоих своих девочек, касается поцелуем её волос. — Завтра же займусь документами, которые нужно у Рогозиной подписать, взять в отделе кадров… я очень тебя люблю, — резюмирует он, верно поразмыслив, что в ближайшие минуты совершенно не стоит забивать голову бюрократическими вопросами. Они приняли важное для семьи решение. Теперь ему нужно позволить окончательно прижиться внутри.**
Держа мальчонку за руку, Данилов неспешно спускается с небольшого крылечка высотой в три бетонные ступеньки — не от времени, а по природе своей грязно-серые, как калейдоскоп цветными стекляшками, разноцветно-тёмными, кое-где красноватыми вкраплениями дополненные. Такую же точно лестницу, с металлическими перилами по бокам, с неизменно оставленной на верхней ступеньке то формочкой, то лопаткой, с небольшим цветником (тут это правда эту функцию выполняет фигуристая ваза, словно бы взятая откуда-то из античных времён), разбитым чуть в стороне от спуска, Стёпа запомнил ещё из детства — по ней они с ребятами выбегали сначала только на прогулки, потом ходили в школу, на ней как бы невзначай задевали друг друга плечами, всё сильнее разжигая пламя вспыхнувшей неприязни, или сгорали от смущения носом к носу сталкиваясь с первыми понравившимися девчонками… и по ней же изо дня в день возвращались обратно в до боли знакомые стены детского дома. Воспоминания оказываются настолько свежи, словно происходило всё это буквально вчера, или как максимум в прошлом месяце. Оттого Данилову и хочется поскорее увести отсюда крепко сжимающего его ладонь мальчишку. Такого маленького, но умеющего за себя постоять — на прошлой неделе они с Ритой видели, как он, едва только подумав расплакаться из-за довольно грубо отнятой мальчишкой постарше машинки, рьяно бросился возвращать её себе обратно. Такого замкнутого, как показалось в первую встречу — ту самую, когда они с Ритой так спешно переглянулись, почувствовав, как при знакомстве с Илюшей, складывавшим пирамидку, то и дело настороженно косящимся на них, и не так чтобы спешащим общаться, буквально молнией пронзило в самое сердце, ещё долго разряды тока пропуская прямиком до кончиков пальцев, и такого, как оказалось, невероятно общительного, когда эти неизвестные взрослые стали ему уже неплохо знакомы. Такого смущённо отводящего взгляд, а после счастливо улыбающегося, уплетая какую-нибудь предложенную ему вкусняшку, что они тщательно выбирали — по вкусу, составу и даже картинке на обёртке. — Мы с тобой совсем скоро насовсем уедем домой, Илюш, — обещает малышу капитан, подхватывая того на руки и поправляя его задравшуюся футболку. — Тебе не жарко, не холодно? — заботливо спрашивает он, и Илюшка, как кажется, всю возможную энергию отдаёт на то, чтобы отрицательно замотать головой. Следом приходится ловить норовящую слететь панамку, что оказалась не готова к такой активности паренька, но это обстоятельство вызывает лишь только веселье. — Не холодно! Не жарко! — зажмуриваясь и задирая голову к солнышку, звонко заключает малыш. Панама от всего этого вертенья по сторонам всё же слетает, и теперь уже точно приходится ненадолго остановиться, самую малость не дойдя до выхода с территории детского дома. Когда же они уже оказываются за забором, отряхнув и непременно синей машинкой вперёд надев яркую панамку, мальчик сводит брови к переносице и серьёзно спрашивает: — а Рита где? Илья тут же оглядывается по сторонам, как будто бы убеждаясь, что попросту не упустил её из вида — хотя как такое вообще возможно, если он с лёгкостью уже какую неделю замечает Риту издалека, узнавая и в яркой куртке, и в натянутом на голову капюшоне, и в этом пальто с непонятными буквами на спине, что есть и у Стёпы на куртке? Проверив, что Рита и в самом деле не скрывается где-то поблизости, отчего-то решив в прятки сыграть вместо привычно-тёплого приветствия, он внимательно, не повторяя вопроса вслух, заглядывает Данилову в глаза. — Рита ждёт нас в парке, — не отводя глаз, кивает ему капитан. — И ещё кое-кто. Одна девочка, — объясняет он, моментально отвечая на вновь воссиявший, но всё такой же вопросительный взгляд мальчугана, буквально ни на миг не отводимый от него. — Ещё очень-очень маленькая. Но она подрастёт и обязательно захочет играть с тобой в мячик или в догонялки, петь разные песенки, складывать пирамидки и рисовать… — Почему? — нахмурив бровки не от недовольства, а от явного непонимания, спрашивает Стёпу Илья, пальчиками теребя воротник на его рубашке. — Почему захочет играть вместе? — уточняет Данилов и, тут же получив, казалось бы, не по детски серьёзный кивок, даёт всё объясняющий, как ему видится, ответ: — это твоя сестрёнка, Илюш. Её Карина зовут. И знаешь, я совсем не сомневаюсь, что вы подружитесь. Мальчишка крепче оплетает его шею руками и над самым ухом, словно бы опасаясь, что кто-нибудь может подслушать и опередить его, шепчет, что хочет поскорее познакомиться с сестрёнкой Кариной. — Все дети разные, Стёп, — резонно отмечает Валя, не отмахиваясь от его гипотетических «внутрисемейных перераспределений». — Если один хочет быть везде и сразу, другой совершенно не должен быть точно таким же. И в обратную сторону так же работает. И с другими личными качествами. Но если тебе так хочется — да, Карина компенсирует вам с Ритой, что за совсем маленьким Илюшей вы не бегали. Всё, ответ тебя устраивает? — спрашивает она, смотря на капитана с надеждой, а после с нетерпением дёргает его за рукав. — Пойдём уже! Малыша потискаю. Я там ещё зефира купила… у вас ребёнок есть зефир? — Ест, — кивает в ответ Данилов и вновь предпринимает попытку дойти наконец до пункта назначения. — И даже очень любит. А ещё у нас ребёнок дорос до возраста: «Я взрослый!». Так что малышом не называй, а то обидится, — предупреждает Степан, ни Антонову не желая поставить в неудобное положение, ни сына расстроить. — Взрослый, — сияет улыбкой Валя, не то совершенно явственно представляя, как Илья это говорит — может быть, даже ножкой топая или руки скрещивая на груди, не то своих уже совсем не малышей в его возрасте вспоминая. — А что ты хотел? Человеку уже практически четыре года. Осенью ведь день рождения? — Да, — кивает он в ответ, нажимая на кнопку вызова лифта, и добавляет: — в сентябре. Уже почти год прошёл, а мне будто бы всё не верится, что нам удалось забрать Илюшку домой буквально за неделю до его дня рождения. Я когда-то мечтал о таком подарке, — признаётся Данилов, и Валя, взметнув на друга взгляд, приобнимает его, точно зная, что буквально физическое ощущение поддержки Стёпе будет только на пользу. Она словно бы заключает в объятия маленького детдомовского мальчишку, сиротливо стоящего где-то на бетонной лестнице и с надеждой глядящего на запертые ворота. — Это всё в прошлом, Стёп. В настоящем и будущем у тебя прекрасная любящая семья, — Валя заглядывает капитану в глаза, и тот согласно кивает ей в ответ, совершенно точно не сомневаясь в этом утверждении. — А я чего вспомнила-то, — спохватывается судмедэксперт, когда створки лифта уже собираются захлопнуться, и вновь вспархивает на Данилова взгляд, — у тебя ведь выходной сегодня. Майский вчера домой подвозил — и всё ворчал, что тобой какой-то найденный свидетель завтра, то есть уже сегодня, возвращается, и ему, то есть Майскому, из-за твоего выходного придётся с ним общаться. Чего ты в конторе-то? — Да я совсем ненадолго, — почти что рассекает воздух капитан. — Почти проездом. Бумаги командировочные надо было доподписать, а то бухгалтерия обзвонилась уже, материалы дела Олегу передать… да и к Рогозиной я — она недельку за свой счёт обещала подписать. Заканчивает свои слова Данилов с улыбкой, не сомневаясь совершенно в том, что Галина Николаевна сдержит своё слово и отпустит его на более-менее продолжительный отдых — семейный человек всё-таки, а полковник всегда за то, чтобы дети не забывали, как выглядят их трудоголики-родители. Валя не отводит от него глаз, так удачно разместившись у противоположной стенки просторного лифта, без всяких сомнений опознаёт мечтательность в Стёпином тоне и, не скрывая радости за друга, любопытствует: — Собрались, что ли, куда? — В деревню, к тётке… — В глушь, в Саратов? — смеётся Антонова, с лёгкостью припоминая известное продолжение Грибоедовской строчки, и в ответ тут же получает согласный кивок — ещё и довольный, как кажется, тем, что она поняла плотно вошедшую в обычную речь литературную отсылку и не стала отмалчиваться. — Почти. Ритина тётя давно в гости к себе звала, а тут у неё день рождения намечается, — охотно рассказывает капитан, удовлетворяя Валино любопытство, — вот мы и решили, что наш приезд станет отличной составляющей подарка.--
— Вкусно? — Ага, — согласно кивает мальчонка почти что четырёх лет и, никакого внимания не обращая на перепачканные подтаявшим шоколадом пальцы и губы, делает ещё один укус. Зефир определённо приходится неизбалованному Илюше по вкусу. — Я когда в доме, где много деток, жил, мама такой же принесла. И квадратный ещё такой, без шоколада, — добавляет он и, отложив десерт на блюдечко, пальчиками вырисовывает фигуру то в воздухе, а то на столе, раз за разом поглядывая на внимательно слушающую его Валентину. — Переживала ещё, что мне может не понравиться. Мне так показалось, — заключает он, как кажется, не по годам рассудительно. — Но мне нравится зефир. И маме тоже. Мальчонка счастливо улыбается и, потянувшись было за отложенным зефиром, всё же решает сделать пару глотков чая. Вот только пальчики перед этим следует облизать. Не пропадать же добру, в самом деле! Валя наблюдает за ним с теплотой и, всего на миг взметнув взгляд в сторону барной стойки, где Стёпа разместился вместе с Воеводиным, осторожно спрашивает: — А папа? — А папа больше эти… — с ходу начинает Илья, но почти что тут же запинается, не об «папу» вот только, а об то, что же он любит, — как их зовут…? — он хмурит бровки, припоминая вертящееся на языке название, вырисовывает что-то неразборчивое пальчиками в воздухе, переводит полный надежды взгляд на Стёпу, уже собираясь попросить помощи… но от одной только этой задумки всё же припоминает сам: — а, мармеладки! Он мармеладки больше любит. В сахаре такие. Валю вскоре дёргают к свеженькому клиенту, на самом-то деле выглядящему совершенно «поношенно» и так же точно пахнущему, и она, на прощанье чмокнув мальчонку в макушку, велев передать маме с Каришкой привет и бережно подхватив в руки подаренный Илюшей рисунок, убегает из буфета. Её место на диванчике совсем скоро занимает получивший все инструкции и вводные Воеводин, и чаепитие как-то плавно перерастает в гонку с препятствиями — прямиком на журнальном столике. — Капитан Данилов, — представляется Стёпа, шуточно покрыв голову одной ладонью, а второй отдав честь — совсем как один известный футболист при праздновании взятия ворот. — Почему не соблюдаем скоростной режим? — Шеф! — выпаливает Олег, взметнув на него взгляд, но тут же поспешив вернуть его на «поле» — Илья не останавливается после появления инспектора, а совершенно азартно продолжает прокладывать небольшой машинкой путь прямиком к финишу. — Шеф, гоночная трасса ведь. Какой скоростной режим? — Простой режим — медленно слишком едешь, старлей! — смеётся в ответ Данилов, плюхаясь обратно на диванчик. — Илюха сейчас в два счёта тебя сделает, — продолжает он, кивнув на мальчугана. — Давай, сынок! Сделанная под патрульную машинка ловко преодолевает полосу препятствий, сооружённую гонщиками из подручных средств — пенала с карандашами, чайных кружек, наречённых в этой игре смотровыми башнями, папкой с бумагами, устроенной как переправа через воображаемую реку, и, зайдя в управляемый занос возле в стороне от края стола выложенного мобильного Воеводина, резко затормаживает между парой фигурок динозавров — судей-хронометристов в сегодняшнем закрытом ФЭСовском заезде. — Ура-а-а! — подскочив с дивана, победоносно вскидывает руки Илюшка. — Это я б тоже выиграл, если бы тут мой папа сидел и так болел за меня, — театрально ворчит Олег, всё же «доезжая» на своей насыщенно-алой машине до финиша. Уже в следующий миг он расплывается в улыбке и протягивает руку своему недавнему сопернику по гонке. — Красавчик! Абсолютно заслуженная победа. Слушай, я бы ещё погонял, — объявляет старлей, уже сжимая в руке подавший голос мобильный, — но бежать уже пора. Служба, — пожимает он плечами и теперь уже в качестве прощания протягивает мальчонке ладонь. — В следующий раз будешь у нас — обязательно зови. А я пока тренироваться буду. Пока! Дождавшись, когда Стёпа распрощается с товарищем, крепко пожав тому руку и напоследок наказав не готовиться к ответному заезду реальными гонками на дорогах, Илья поднимает на него глаза. — А мы когда побежим? — Скоро, дорогой, — кивает он в ответ и тут же переводит взгляд в сторону стойки дежурного — чтобы ненароком не упустить момент. — Сейчас только тётю-начальницу дождёмся, она важный документ подпишет, и мы с тобой поедем домой. В магазин ещё только заедем. Помнишь, да? Мама фруктов просила купить, — сам едва не позабыв, отмечает Данилов, и мальчонка тут же кивает в ответ. А ещё через миг — рукой указывает в сторону окна. — Эта тётя? — уточняет он, предполагая по серьёзному лицу женщины, её строгому костюму — такие же точно носила директор детского дома Елизавета Семёновна, и по тому, как тут же выпрямились по стойке смирно дежурные. — Эта, — подтверждает догадку сына Степан и, вопреки тому, чтобы сорваться с места, для верности ещё и заранее окликнув уже расписавшуюся в журнале Рогозину, обращается снова к нему: — ты тут подождёшь, или мы с тобой вместе пойдём? Илюша выбирает идти вместе, с надеждой и, как Стёпе кажется, какой-то даже уверенностью предполагая, что так он быстрее разрешит все вопросы, освободится от всех рабочих дел, и они вместе поедут выбирать яблоки с апельсинами и, может быть, что-нибудь ещё. Меньше чем через минуту мальчишка уже знакомится с буквально засеявшей Галиной Николаевной, склонившейся к нему и представившейся просто тётей Галей. Ещё через пару — идёт с ней за руку, чувствуя себя совершенно счастливым и гордым. Не каждому всё-таки доводится так идти вместе с полковником. А после — совершенно вольготно занимает кресло у края стола в её кабинете и, выставив на белёсой поверхности машинку и динозаврика, с любопытством оглядывается по сторонам. — Илюш, ты можешь пройтись по кабинету, если хочешь, — на миг оторвавшись от беседы со Степаном, по-доброму улыбаясь, предлагает Рогозина. — Интересно ведь — а так лучше всё рассмотришь. — Никуда только не лезь, — кивает капитан в ответ на вопросительный взгляд сына, и мальчишка в миг выбирается из-за стола. Интересным в кабинете руководителя ФЭС оказывается всё — и полки с большими папками, наверняка наполненными чем-то важным, но совершенно не секретным, и компьютерная мышка возле монитора, и большой экран за спиной у тёти Гали, и красивая переливающаяся на свету ручка, абсолютно неожиданно обнаруженная под креслом и, как оказалось, с утра находящаяся в розыске, и даже небольшая вазочка с букетом, преподнесённым полковнику бывшим сослуживцем, заезжавшим давеча по долгу службы. Методично обойдя всё помещение и заглянув едва ли не буквально в каждый угол, Илюша бросает внимательный взгляд на тётю Галю, выводящую буквы на непонятном мальчишке бланке, следом — на отца, сосредоточенного на её движениях, а после ещё разок проходится вдоль прозрачной двери, успев ещё и помахать в ответ на приветствие пробегающего мимо дяди Андрея. Развернувшись вокруг собственной оси, Илья несколько мгновений внимательно смотрит на Стёпу, словно бы взвешивая про себя что-то, а после громко и чётко зовёт, не отводя в сторону выразительных глаз: — Папа! — пара его слогов в один миг отрывает Данилова-старшего от всего. Он смотрит на сына немигающими буквально глазами, забывает как будто, как дышать, и, не смотря на долгожданность момента, не верит в его реальность. — Пап, мы скоро поедем? Илюшка продолжает как ни в чём не бывало — внутренне на самом-то деле переживая и ожидая реакции на такое простое, казалось бы, «папа», — и у Стёпы все сомнения стираются в тот же миг. Как и не было никогда. Сейчас-то его «папа» в самом деле сказано обдуманно и совершенно сознательно, а не как-то впроброс, как было все эти месяцы, что они стали одной семьёй, не как-то «попугайски» — машинально повторяя за Ритой, в Илюшиных речах уже через пару месяцев ставшей «мамой», кем-то из друзей семьи или даже незнакомых толком собеседников. — Ты сказал «папа»? — едва слышно спрашивает Данилов, не замечая совершенно, как глаза его наполняются блеском, и, сияя похлеще самой яркой звезды в безоблачном небе, спешно подрывается с места. Он опускается перед сыном уже в следующий миг и, обнимая того за плечи, бережно прижимает к себе. — Мальчик мой. — Ты чего? — теряется Илюша. — Я просто не слышал раньше, как ты говоришь «папа», — признаётся капитан, заглядывая сыну в глаза и не выпуская его маленьких ладошек из своих рук. — У тебя так здорово получается, Илюш. Папа… — едва слышно повторяет Стёпа, буквально смакуя это слово. — Прости, я не хотел тебя смущать, просто очень обрадовался. А поедем мы скоро, — вспоминая о вопросе, кивает он головой и тут же оборачивается к Рогозиной. — Галина Николаевна… — Поезжайте, — кивает она буквально моментально, смотря на Даниловых с поистине материнской теплотой. Стёпа в этот момент уже поднимается в полный рост, держа Илюшу на руках, и смотрит на неё с благодарностью. А вместе с тем — и немым вопросом: «Вы ведь тоже слышали, правда?». Галине Николаевне во всяком случае отчётливо видится это в абсолютно счастливых глазах подчинённого.**
Уютно разместившись в садовых качелях, Власова с улыбкой поглядывает на резвящихся на поляне между ягодных кустов детей. Илюша, облачившийся в футбольную форму, ловко отпасовывает мяч Еве, звонко смеющейся и совершенно не собирающейся отказываться от сжимания плюшевого зайчонка в руках. «Это мой напарник!» — твёрдо заявила она на Ритино предложение ещё в самом начале неограниченного по времени матча. Карина настойчиво пытается отобрать футбольный снаряд хоть у кого-нибудь, но в её ещё неполные два года это не так чтобы из раза в раз получается. — А ты мне не верила, — раздаётся совсем рядом, и капитан не досматривает, чем заканчивается для дочери попытка завладеть мячом после выпрыгивания из-за пышного куста смородины. — В смысле? — в непонимании сводит брови Рита, встречаясь с Граниным взглядом. Тот с ответом не торопится, словно бы давая подруге время самой догадаться, и, быстро взглянув на поле, первостепенно усаживается на качели рядом с ней. — Ну, помнишь, — начинает он, когда и почти через минуту от Власовой даже малейшего предположения не звучит, — я тебе говорил, что ещё двоих ваших мальцов в школу поведём? Пока всё сходился! — довольно заключает частный детектив и спешно успевает стащить виноградинку из вазочки, что в Ритиных руках. — Если вы со Стёпой, конечно, остановитесь на достигнутом. — Да ну тебя, Паш! — отмахивается от его слов Маргарита, а следом несильно толкает его локотком в бок. В следующий раз не будет так близко садиться! Если, конечно, учит его чему-нибудь жизнь. — Раз умный такой — догоняйте тогда нас. — Знаешь, а я займусь обсуждением этого вопроса, — смеётся Гранин, приобнимая подругу за плечи и словно бы незаметно утаскивая у неё ещё одну ягоду. — Вот в ближайшее время и займусь! Из-за небольшой изгородью растущих малиновых кустов раздаётся вдруг детский плач, и Рита с Пашей буквально на пару уже собираются подорваться с места и побежать разбираться в том, что же там произошло, едва только группе без полосатых купальников стоило скрыться из их поля зрения. По ту сторону вот только решение оказывается принято немногим быстрее. — А тряпка есть какая-нибудь? — появившись из-за кустов, спрашивает Ева, в один миг вогнав и отца, и тётю Риту в замешательство. Они лишь только хлопают глазами, и Гранина, вздохнув от их тугодумства, объясняет: — Каринка в землю мокрую наступила. Плачет, что сапожки испачкались. — Возьми лейку маленькую, — всё же находится Гранин, — и попроси дядю Стёпу воды налить. Польёте все себе на сапожки — и без всяких тряпок почистите. Сразу сможете заново пачкать, — добавляет он с улыбкой, а уже в следующий миг спохватывается, хлопнув себя по колену и развернувшись к Рите: — я чего пришёл-то? Мы со Стёпой не можем решить — угли разжигать уже? Или рано? — А ты хочешь, чтобы к приезду Киры всё остыло? — с совершенной серьёзностью отзывается Власова вопросом на вопрос. — Рано, конечно. Она ведь ещё даже не выехала к нам. — Скажи честно, вы успели сговориться, пока я шёл? Да? — спрашивает бывший опер, не отводя от Риты пристального взгляда. — Стёпа про остынет к Кириному приезду всё слово в слово сказал! Тоже мне, сладкая парочка.
