По течению

Ягер не стал менять её режим. Напротив. На следующее утро он сам пришёл в её комнату, и его взгляд был острым, выверенным, как скальпель. — Ты не выглядишь хорошо, Катерина, — констатировал он, не садясь. — Бледность, тени под глазами. Недосып и нервы. Это вредно. Особенно в твоём... новом положении. Он произнёс это без эвфемизмов, прямо, наблюдая за её реакцией. Она лишь потупила взгляд, подтверждая догадку. — Поэтому мы внесём коррективы, — продолжил он. — Ты продолжишь свои визиты. Но теперь у тебя появится дополнительный стимул для успеха. Видишь ли, условия содержания твоих... подопечных, могут варьироваться. От относительно сносных до совершенно невыносимых. Выбор — за тобой. Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Ивушкин получает пайку и одеяло, если ты демонстрируешь прогресс. Тилике не отправляют в штрафной изолятор, если ты послушна. А твоё собственное состояние... — он жестом очертил пространство её комнаты, — будет напрямую зависеть от их поведения. Если русский будет упрямиться, тебе урежут паёк. Если Тилике вдруг решит сыграть в героя, тебя переселят в менее комфортное помещение. Вы связаны. Трое в одной упряжке. И ты — центральная лошадь. Это была гениальная в своей жестокости схема. Он не изолировал её, а намертво связал судьбой с теми, кого она, возможно, хотела спасти. Теперь любое их сопротивление било по ней напрямую. А её болезнь, слабость, тошнота — становились орудием пытки для них, если они о них узнают. — Я буду наблюдать, — закончил Ягер. — Особенно внимательно. И помни: теперь ты отвечаешь не за одну жизнь. Отправляйся к Ивушкину. И попробуй сегодня добиться от него хоть чего-то, кроме молчания. Ради его же блага. Визит к Ивушкину в тот день был пыткой. Катерина чувствовала приступы тошноты, слабость, но должна была держаться. Она говорила с ним о чём-то нейтральном, но её мысли витали где-то далеко. Она ловила себя на том, что украдкой смотрит на его пайку — кусок хлеба и миску жидкой баланды. Если она провалит «отчёт», этот хлеб могут отнять. Ивушкин, опытный солдат, заметил её состояние. — Ты на себя не похожа, — сказал он как-то в середине их унылой беседы о сортах картофеля. — Совсем. Тебя трясёт. — Устала, — буркнула она. — Не похоже на усталость. На страх похоже. Новый? Или старый, но в увеличенной дозе? Она не ответила. Как сказать ему, что теперь его упрямство может лишить её куска хлеба или тёплого одеяла? Что из-за его принципов ребёнок внутри неё (этот жуткий, нежеланный комок плоти) будет голодать? Нет, это было оружие, которым Ягер мог воспользоваться, но она не могла. Не сейчас. — Он что, угрожает тебе? — настойчиво спросил Ивушкин, понизив голос. — Чем-то новым? — Всё время угрожает, — выдохнула она. — Это не ново. — Но что-то изменилось. Я вижу. Она покачала головой и замолчала. Этот визит она зачла как провал. Ягер, выслушав её скупой отчёт, хмыкнул. — Неудивительно. Ты сегодня не в форме. Что ж, правила есть правила. Вечером ей принесли ужин: ту же баланду, но без обычного куска маргарина. Маленькое, но ощутимое урезание. Первое предупреждение. Она сидела над миской, и слёзы капали прямо в холодную жидкость. Она ненавидела Ягера. Ненавидела себя. Ненавидела ситуацию. И тайно, ужасаясь самой себе, начинала ненавидеть и то, что росло внутри — причину этой новой, изощрённой зависимости. Встреча с Тилике на следующий день была ещё хуже. Его перевели в камеру без окна, сырую и холодную. Когда она вошла, он попытался улыбнуться, но это вышло жалкой гримасой. — Катерина, вы... вам нездоровится? — сразу спросил он, его профессиональный взгляд медика (он же был санинструктором до перевода в адъютанты?) сразу отметил неестественную бледность и запавшие глаза. — Всё в порядке, — автоматически ответила она. — Не врите, — тихо сказал он. — Он делает что-то с вами? Из-за меня? Да, — кричало внутри неё. Из-за тебя, из-за Ивушкина, из-за меня самой. Из-за всех нас. — Нет, — сказала она вслух. — Просто... условия. Тилике сжал кулаки, и цепь звякнула. — Он использует вас, чтобы давить на меня, — понял он. — Чтобы я сломался, глядя на ваши страдания. Он знает, что я... — он не договорил, но смысл был ясен. Он знает, что я к вам не равнодушен. — Держитесь, Хайн, — прошептала она, сама не веря в свои слова. — Пожалуйста, просто... держитесь. — Ради вас, — так же тихо ответил он, — я постараюсь. Но в его глазах была безнадёжность. Он понимал правила игры лучше неё. И понимал, что Ягер, узнав о её состоянии, не смягчится, а ужесточит правила, сделав её уязвимость своим главным козырем. Вечерний отчёт Ягер слушал, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами. — Интересно, — произнёс он наконец. — Тилике беспокоится о твоём здоровье. Значит, слабость установлена и подтверждена. Это хорошо. А Ивушкин... Ивушкин заметил перемену, но не понял её причину. Любопытство — тоже начало. Завтра, Катерина, ты скажешь Ивушкину правду. Она вздрогнула, подняв на него глаза. — Что?.. — Часть правды, — уточнил он. — Скажешь, что твоё плохое самочувствие — последствие наказания за попытку побега. Что из-за его упрямства и твоего непослушания страдаешь ты. Посмотрим, как отреагирует его рыцарская натура. А Тилике... ему можно намекнуть, что твоё состояние ухудшается именно из-за условий, в которые он помещён. Создадим обратную связь. Страдание порождает сострадание, сострадание порождает чувство вины, а вина... вина ломает волю. Он улыбнулся, довольный ходом своих мыслей. — Ты видишь, Катерина, как всё взаимосвязано? Ты больше не пешка. Ты — ферзь на моей доске. Очень ценный, но всё так же управляемый. И от твоего следующего хода зависит, сколько боли будет причинено всем участникам этой партии. Включая тебя саму. И твоего... будущего ребёнка. Он встал и подошёл к окну, глядя на ночной лагерь. — Война — это не только про пушки, — тихо сказал он, больше самому себе. — Это про контроль. Над территориями, над ресурсами, над умами. И над жизнью, которая ещё даже не началась. Игру только что повысили. И я намерен выиграть. Катя вышла, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг неё. Он превратил её беременность не в причину для жалости, а в универсальный инструмент пытки и манипуляции для всех, включая её саму. И теперь ей предстояло сделать следующий шаг в этой бесконечно жестокой игре, где ставкой были уже не только жизни, но и души, и судьба ещё не рождённого человека. Ягер не просто догадался — он немедленно поставил новую переменную на службу своей стратегии. И от этого было в тысячу раз страшнее.