По течению

На следующий день Кате принесли не только её пайку, но и дополнительный кусок чёрного хлеба, туго перевязанный грубой ниткой. «Для вашего знакомого», — без эмоций пояснила уборщица. Инструкция была ясна. В камере Ивушкин сидел в той же позе, будто не двигался с прошлого раза. Только тень под глазами стала гуще. Он взглянул на хлеб в её руках, и уголок его рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли гримаса. — Неси обратно, — буркнул он. — Мне их подачек не надо. — Это не от них, — тихо сказала девушка, кладя хлеб на табурет. — Это... от меня. От моей порции. Если не хочешь — выбросишь потом. Он промолчал. Она села на своё место у стены. Молчание снова повисло между ними, но сегодня оно было менее враждебным. Более усталым. — Твои ребята, — начала она осторожно, глядя не на него, а на зарешеченное окошко под потолком. — Те, что в лесу остались... Они, может, ещё держатся? Ивушкин медленно повернул голову. — А тебе-то что? — спросил он, в голосе — привычная колкая недоверчивость. — Так, — пожала она плечами. — Просто... если они на свободе, то не всё ещё кончено. Не полностью. — Для кого не кончено? — он не отпускал. — Для них. Для вас. — Она помолчала. — Для меня уже всё кончено. Но пока есть те, кто не пойман... у вас есть шанс. — «У вас», — повторил он, растягивая слова. — А ты к кому себя причисляешь, Катя? К «нам»? Или к «ним»? Этот вопрос висел в воздухе с самого начала. Она обхватила себя руками, чувствуя озноб. — Я... не знаю. Я ни к кому. Я просто здесь. — Нет, — твёрдо сказал Ивушкин. — Так не бывает. На войненичьих нет. Ты либо за своих, либо за врага. Третьего не дано. Даже если тебя силком тащили. — А если своих не осталось? — вырвалось у неё, и голос дрогнул. — Если своих сдали, бросили, предали? Или они все погибли? Кому я тогда своя? Тем, кто меня избил на фабрике? Или тем, кто на площади из-за меня расстрелян? Где эти «свои», Иван? Ты мне покажи! Она не планировала говорить это. Слова вырвались сами, горячие и горькие, как желчь. Ивушкин слушал, не перебивая. Его взгляд стал не таким острым, более... оценивающим. — Ладно, — наконец сказал он, когда она замолчала, тяжело дыша. — Понятно. Значит, ты за себя. Это хоть честно. — И за него, — добавила она чуть слышно. — За Хайна. Он за меня заступился. И за это поплатится. — Немец, который заступился, — Ивушкин усмехнулся, но беззлобно. — Диковина. Значит, и среди них попадаются люди. Редко, а всё же. — Он... не такой, как другие, — сказала Катерина, понимая, как это звучит наивно. — Пока не такой. Пока его не сломают. А сломают. Здесь всех ломают. Он был прав. Мысль о том, что Ягер может сделать с Тилике, заставила её содрогнуться. — А что, если... — начала она, подбирая слова, — что, если попробовать его не сломать, а... использовать? Ивушкин насторожился. — Как это? — Я не знаю. — Она растерянно покачала головой. — Но Ягер... он играет в какую-то свою игру. Меня использует против вас. Вас хочет использовать против... я не знаю, против кого. Может, против своих же? Он не маньяк, он стратег. Значит, у него план. А если узнать план... или его испортить... Она говорила больше для себя, пытаясь нащупать хоть какую-то почву в этом болоте. Но Ивушкин слушал внимательно. — Ты хочешь сказать, что у тебя есть доступ? К нему? К планам? — Нет. — Она горько усмехнулась. — У меня есть доступ к этой камере. И к своей комнате. И, может быть... если я буду очень послушной и очень «полезной»... мне что-нибудь покажут. Случайно. Или я что-нибудь услышу. Он долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул. — Рискованно. Очень. Тебя раскроют — и тебе, и твоему немцу конец. — А если ничего не делать — конец всё равно придет. Просто позже. В камере снова воцарилось молчание, но теперь оно было другим. Не враждебным и не пустым. Оно было наполнено тяжёлым, опасным расчётом. Они, два загнанных в угол человека, только что наметили контуры потенциального... не союза. Соглашения. Взаимовыгодного тихого саботажа. — Ладно, — сказал Ивушкин наконец. — Действуй. Будь глазами и ушами. А я... я буду здесь. Твоим алиби. Если что, скажу, что ты усердно агитировала за светлое фашистское будущее. — В его голосе вновь прозвучала знакомая едкая ирония. Когда охранник пришёл за ней, Ивушкин впервые за всё время кивнул ей на прощание. Крошечный, едва заметный жест. Но это было больше, чем она могла ожидать. В коридоре её ждал не Ягер, а унтер-офицер. — Герр штандартенфюрер приказал отвести вас к арестанту Тилике, — сухо сообщил он. — На пять минут. Сердце Катерины ёкнуло. Следующий ход. В подвале, в камере похуже, чем у Ивушкина, Хайн сидел на голом наре, прислонившись к стене. Увидев её, он попытался встать, но его движение сковала цепь, прикованная наручниками к стене. Он был бледен, под глазом — синяк, но взгляд был ясным. — Катерина, — прошептал он. — Вы... вы в порядке? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Вид его в цепях, в грязи, был невыносим. — Вас... они вас не трогали? — спросил он, и в его голосе была такая искренняя тревога за неё, что у неё к горлу подступил ком. — Нет, — выдавила она. — Со мной всё... Они говорят, что... что твоё дело зависит от меня. Тилике горько улыбнулся. — Конечно. Это его стиль. Не убивать сразу, а дать надежду. Чтобы больнее было потом. Вы... не верьте ему, Катерина. Что бы он ни обещал. — Но я должна что-то делать! — вырвалось у неё. — Я не могу просто... — Можете, — перебил он тихо, но твёрдо. — Вы можете выжить. Забудьте обо мне. Делайте то, что он говорит. Может, тогда у вас будет шанс. Она покачала головой, слёзы наконец вырвались наружу, тихие и беззвучные. — Нет. Я не могу. — Пять минут! — рявкнул охранник снаружи. Тилике потянулся к ней, насколько позволяла цепь. Она сделала шаг вперёд, и его скованные пальцы ненадолго сжали её руку. — Вы сильная, — прошептал он. — Сильнее, чем думаете. Выживайте. Ради... ради того, кто вы есть. И не вините себя. Её увели. Последнее, что она видела, — его глаза, полные не страха, а странного, прощального спокойствия. Он уже смирился. А она — нет. *** Вечером Ягер вызвал её к себе в кабинет. Он сидел за столом, что-то писал. — Ну как, Катерина? Два визита, два разных подхода. Кто, по-вашему, сломается первым? Русский фанатик или немецкий сентименталист? Она молчала. — Я думаю, русский, — продолжал он, отложив перьевую ручку. — У него есть принципы. А принципы — это точка давления. А у Тилике... у него есть только слабость. К вам. И это делает его предсказуемым и бесполезным. Но пока... пока он жив, вы будете стараться. Не так ли? Он встал, подошёл к ней, взял её за подбородок. Его прикосновение было холодным. — Завтра вы пойдёте к Ивушкину снова. И начнёте задавать вопросы. Не о тактике. О нём. О его семье. О том, что он любил на гражданке. Найдите его человеческое слабое место. А я, тем временем, найду слабое место у Тилике. И мы посмотрим, чьё окажется крепче. Он отпустил её. — Идите отдыхать. Завтра будет интересный день. Она вышла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он не просто играл. Он сталкивал их всех лбами, заставляя выбирать, кого предать, чтобы спасти другого. И всё это — под холодным, расчётливым взглядом стратега, для которого их душевные муки были лишь тактическими манёврами на пути к какой-то большой, тёмной цели, о которой она могла только догадываться. И всё это время внутри неё тихо, неумолимо росла её собственная, самая страшная тайна, которая могла в любой момент превратить эту жестокую игру в нечто совсем непредсказуемое. *** Прошла неделя. Рутина установилась, чёткая и душащая: утром — к Ивушкину, днём — редкие, подконтрольные «случайные» встречи с Тилике под присмотром, вечером — отчёт Ягеру. Катя выполняла свою роль с ледяным, почти автоматным послушанием. Она говорила с Ивушкиным о нейтральном — о погоде в Сибири, которую он помнил с детства, о книгах, которые они оба читали. Никакой агитации. Просто разговор, чтобы отчёт для Ягера был не пустым. С Тилике она почти не говорила — только смотрела, пытаясь передать ему что-то глазами, а он отвечал тем же усталым, но твёрдым взглядом. Клаус наблюдал. Он изучал её отчёты, скудные на факты, но полные мелких деталей, которые говорили о том, что контакт установлен. Он видел, как меняется её поведение. Появилась какая-то новая, глубокая усталость, апатия, перемежающаяся с резкими приступами тошноты, которую она пыталась скрыть. Он списал это сначала на стресс, на последствия побега, на плохое питание в лесу. Но однажды вечером, когда она, отчитавшись, повернулась, чтобы уйти, её вдруг резко затошнило. Она схватилась за косяк двери, побледнела, сглотнула. Это был не просто приступ. Это был знакомый, слишком знакомый для любого, кто видел женщин в тылу или в лагере для перемещённых лиц, признак. Немец не подал вида. Кивнул, отпустил её. Но когда дверь закрылась, он остался сидеть, уставившись в пустоту. Его мозг, выверенный до мелочей механизм, начал прокручивать назад. Даты. Её цикл, который он, в своём стремлении контролировать всё, что с ней связано, косвенно отслеживал, отсутствие требований к гигиеническим принадлежностям. Последние недели в России, перед отъездом в Германию. Потом — лагерь. Его собственные притязания на неё, частые и настойчивые, особенно в периоды его триумфов или гнева, когда он утверждал свою власть наиболее физически. Слишком много совпадений. Слишком высокая вероятность. Он не испытал ни радости, ни ужаса. Он испытал раздражение. Как инженер, обнаруживший в безупречном расчёте неучтённую переменную. Переменную, которая могла свести на нет все его планы, или, наоборот, стать неожиданным козырем. Но чтобы этим козырем играть, нужно было быть уверенным. На следующий день он отменил её визиты. Велел доктору осмотреть её «на предмет общего истощения и последствий переохлаждения». Он сам присутствовал при осмотре в её комнате, стоя у окна, куря трубку и наблюдая за лицом пожилого врача. Доктор, помявшись, пробормотал что-то о «стрессовой аменорее», «неврозе желудка» и общем упадке сил. Но под пристальным, безмолвным взглядом штандартенфюрера он заерзал. — Конечно, герр штандартенфюрер, для полной уверенности нужны анализы, условия... но некоторые симптомы... у женщин в таких условиях... это иногда случается... — Конкретно, герр доктор, — мягко, но не допуская возражений, перебил Ягер. — Ваше профессиональное предположение. Доктор вытер лоб. — При наличии регулярных половых контактов... вероятность есть. Высокая. Но утверждать что-либо сейчас... Ягер кивнул, отпустил врача. Он остался наедине с Катериной. Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, её глаза были огромными от страха. Она всё поняла. Он подошёл, сел на стул рядом. Долго молчал, собирая мысли в новую, пересмотренную стратегию. — Ты знала? — спросил он наконец.  Кивок — Почему ты мне ничего не сказала? — Не грубо. Скорее, с оттенком делового интереса. Она пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова. — Боялась? — уточнил он. — Или надеялась, что это пройдёт само? Или... планировала использовать это против меня? Последняя мысль, видимо, показалась ему наиболее логичной. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения — к дерзости замысла, если бы это было так. — Я... я не была уверена, — прошептала она. — А теперь? — спросил он. — Теперь ты уверена? Она закрыла глаза и кивнула. Один раз. Словно рубила топором по судьбе. Ягер откинулся на спинку стула. Его пальцы постукивали по колену, выбивая невидимый ритм. В его голове перестраивалась вся шахматная доска. Катерина больше не была просто инструментом, пленницей, собственностью. Она становилась... носительницей. Носительницей его крови, его продолжения. В идеологии, которой он служил, это было высшей ценностью. Но в его личной, извращённой системе координат это было и высшей степенью собственности, и высшей же уязвимостью. — Это меняет положение вещей, — констатировал он вслух. — Радикально. Он встал, начал медленно ходить по комнате. — Надо что-то делать с визитами в подвал. Сырость, инфекция — неприемлемо. И, что самое главное. Это остаётся между нами. Пока. Никто, слышишь, никто не должен знать. Ни Тилике, ни, тем более, Ивушкин. Это наша тайна. Наше преимущество. «Преимущество». Он уже видел применение. Ребёнок — немецкая кровь, пусть и «загрязнённая». Это могло быть её индульгенцией в глазах системы. Или, наоборот, дополнительным рычагом давления на неё. А для Ивушкина... мысль о том, что его «собеседница» носит ребёнка врага, могла быть тем самым уникальным психологическим оружием, которое сломает его упрямство сильнее любых пыток. Но для этого нужно было время. И абсолютный контроль. — Ты понимаешь, что это значит, Катерина? — спросил он, снова садясь и глядя ей прямо в глаза. — Ты теперь связана со мной навсегда. Не цепью и не страхом. Чем-то гораздо более прочным. И это даёт тебе определённую... безопасность. Но только если ты будешь умной. Абсолютно послушной. И абсолютно тихой. Любая твоя выходка, любая попытка неповиновения будет угрожать уже не только тебе или тому немцу. Будут угрожать... нашему будущему. Ты это осознаёшь? Она кивнула, сжавшись. Осознавала ли она? Да. Это была новая, самая страшная клетка. Клетка из плоти и крови, которую она теперь носила в себе. — Хорошо, — удовлетворённо сказал Ягер. — Тогда мы понимаем друг друга. Отдыхай. С завтрашнего дня начинается новая игра. Он ушёл, оставив её одну с мыслями, которые были теперь страшнее любого кошмара. Он знал. И он превратил её самую большую тайну и самый большой страх в очередной стратегический актив. Ребёнок, которого она боялась и, возможно, уже начинала ненавидеть, теперь был её единственной гарантией против немедленной расправы и...новым кандалом, намертво приковавшим её к своему отцу. Ягерснова всё просчитал. Он нашёл неучтённый фактор и немедленно встроил его в свой план. Игра действительно выходила на новый, непредсказуемый и пугающий уровень.