Шторм и Крепость

      В последнее время Ковальски пребывал в несколько подавленном расположении духа, никак не желая верить пришедшей к нему догадке. Но статистика была неумолима.       Статистика сообщала, что Шкипер ему мешал. Примеров у него было много, но он выделял для себя знаковые.       Первым таким была Лола. Первым – потому что с этого ему следовало ну хоть что-нибудь заподозрить, но на это ему на тот момент не хватило свободных мыслительных ресурсов. Была красавица Лола, на которую он периодически засматривался, и Шкипер незамедлительно в неё вцепился; и это был уже не первый похожий случай.       Вторым была Дорис. Шкипер знал, что у него было к Дорис... и Шкипер был с ней. Выразиться иначе у него не поворачивались ни язык, ни мысль, а тут-то и было впору задуматься... но ему не хватило духу.       Третьим... Ева. Он хорошо помнил, как засмотрелся на Еву, показавшуюся ему тогда идеальной. Ему показалось, что в ней было всё, чего он хотел. И через две недели после этой встречи, когда он, аккуратно подбивавший к ней клинья, раздобыл билеты на интересовавшую их обоих научную выставку, – вуаля! – Шкипер уже тащил её куда-то в сторону отеля. Он имел несчастье увидеть их, когда выбрался на местный мелкий рынок за столь же мелкими деталями. И ни на какую выставку на следующий день с ним не пошли. Вот тогда ему следовало как минимум кое-что у Шкипера спросить, а то и высказаться – но ему не хватило смелости.       Такое ощущение, что Шкиперу нужно было понадкусывать всё, до чего он намеревался дотянуться. Выхватить вишенку с каждого пирожного, на которое он нацеливался. Толкнуть его стакан, в который бармен смешивал коктейль (а вот это случалось даже буквально). И при всём при этом у них не было каких-либо открытых конфликтов или точек конфронтации, чтобы так себя вести; наоборот, Шкипер был дружелюбен большую часть времени. Не сказать чтобы корректен, конечно... некоторые его подколки близились к выходившим за рамки.       Только с течением времени уколы становились всё острее и ожесточённее. Он не понимал, почему; быть может, Шкипера бесило отсутствие какой-либо реакции с его стороны. Или ещё что-нибудь, только тому и ведомое. Но неужели нельзя было просто взять и поговорить, выяснить, как все нормальные люди, что не так, и о чём-то договориться?       В общем, статистика сухо и неумолимо сообщала ему, что Шкипер ему мешал, что Шкипер его невзлюбил, но он не мог сам отнестись к этому столь же сухо и безэмоционально. К тому же, он не знал, как обращаться с вопросом по этой теме к Шкиперу, и хорошо понимал, что в ответ мог получить в лучшем случае непонимание, если тот даже не собирался это обсуждать. Поэтому сперва он задумался о себе: Шкипер Шкипером, но неужели ни одна женщина не могла бы заинтересоваться им сильнее, чем тем? Как известно, каждому своё, и из этого исходило, что кому-то он должен был подойти лучше Шкипера. Так почему же этого ни разу не произошло? Или он был настолько нерадивым, что таких женщин было очень и очень мало, и нужно было продолжать искать?       В конце концов, он задал этот же вопрос Рико, опустив любое упоминание Шкипера (Рядового спрашивать он пока что не стал, понимая, что мальчик мог всё сообразить).       – Мямля, – коротко ответил тот.       – Что? – переспросил Ковальски, решив сперва, что ослышался.       – Мямля, – тем же тоном повторил Рико, и брови у Ковальски сами собой поползли вверх. Почему Рико себе позволял... – Ты даж' счас не мошь мне ничё ответить. Даж' по морде не съездишь. Потому чт' мямля. Вот и бабам неинтересен.       Управившись с лицом, Ковальски слегка наклонился, заглядывая Рико в глаза, и, немного поглядев в них, выпрямился, сразу же безразлично отворачиваясь. Минус Шкипер, а теперь и минус Рико... какая разница. Похоже, в его жизни пролегла очередная чёрная полоса, немного более глубокая, нежели предыдущие, так что не было особой разницы – всё и так катилось по наклонной. И лишний раз терзать себя размышлениями о «что» и «почему» не имело смысла.       А вот что имело смысл, так это его дальнейшие действия. И он сосредоточился на их обдумывании, больше не обращая внимания ни на что вокруг.       Первым делом он перестал выбираться из лаборатории без насущной необходимости: раз в его жизни случилась чёрная полоса (которая подкралась к нему так незаметно, что он даже не понял, когда именно в неё угодил), то контактировать с этой самой жизнью он не особенно хотел. Такие периоды у него уже случались, и они обычно были довольно длинными, так что одиночество не было для него чем-то новым, как и длительная самоизоляция. Заняться ему было чем; ему всегда было чем заняться... особенно теперь.       – Эй... ты чё, обиделся? – поинтересовался у него Рико через несколько дней.       Ковальски ненадолго поднял на него взгляд. Он не заговаривал без нужды ни с кем, но Рико заметил это только касательно себя; неудивительно, учитывая, что с тем он проводил больше всего времени прежде.       – Нет.       Ему сейчас было просто всё равно. Он выстроил небольшую стеночку внутри себя, чтобы разочарование не мешало ему заниматься собой, и ждал, пока оно за ней и переварится.       – А чё не подходишь?       – Не хочу. Если это всё, что тебе нужно было, можешь меня покинуть.       – Да ты охренел.       Ковальски вздохнул, забрасывая за стенку ещё унцию разочарования, но от папки с документами не отвлёкся.       – Проваливай, пожалуйста. Пока по-человечески прошу. Так понятнее?       Хмурясь, Рико убрался, не добившись от него ничего вразумительного. Затем кто-то заслал к нему Рядового, дабы справиться о том же, но мальчика он просто завернул с порога, радуясь тому, что хоть кто-то тут его ещё воспринимал. Выплёскивать яд на того не хотелось.       После этого впору было бы ожидать Шкипера, но через двадцать минут он об этом и думать забыл, возясь с документацией. Иногда он всё это запускал, просто сваливая в одну папку и один же ящик стола, а теперь пришла пора привести всё в порядок.       Больше у него никто ничего не спрашивал по поводу его затворничества. Иногда ему казалось, что Рядовой снова хотел с ним об этом заговорить, но того что-то останавливало; он даже догадывался, что: обычно при этом отправлялся короткий нерешительный взгляд в сторону Шкипера. Это было в некотором роде предсказуемо. Действительно, почему бы не подпортить ему существование ещё немного?       Дальше дни потекли ручейком. Он продолжал заниматься собой, расти над собой же, наметив себе кое-какие цели: это было полезно, что бы он в итоге ни решил делать. А мозг всё чаще выносил на берег мыслишку о том, что он здесь не навсегда, и что он не был тут на привязи, как некоторые – у него были и другие пути. Другие возможности. Пока его никто не трогал, у него было время на то, чтобы ознакомиться с этими возможностями и подтянуть квалификацию.       И, говоря о некоторых – рефлексия принесла ему первые плоды, и один из них сообщал о том, что на Рико он обиделся зря. Рико всегда был прямолинейным и всегда прямо и честно отвечал на заданные вопросы; просто настроение у него на тот момент было крайне паршивое, чтобы, как обычно, просто проигнорировать неприятный ответ. Хотя процентов на тридцать Рико был виноват – давно пора было научиться придерживать что-то слишком обидное при себе или смягчать; они, всё-таки, друг другу были не чужие люди.       Впрочем, пока что он всё равно был обижен, и продолжал обходить того стороной. Тридцать процентов – это всё же весомо.       – Ковальски... – всё-таки обратился к нему Рядовой, улучив момент. – У тебя что-то случилось?       – Нет. Почему спрашиваешь?       – Ты... – Рядовой помялся. – Ты от нас отдалился. Ты больше не рассказываешь, что ты тут делаешь... и не заводишь разговор первым.       Ковальски просто промолчал, рассматривая мальчика и раздумывая о том, что вообще стоило говорить.       – Я заметил, – добавил тот с мягким нажимом.       – У каждого в жизни наступает такой момент. Не переживай.       – Это из-за Дорис? – продолжил выпытывать у него Рядовой. – Ты с того раза как будто сам не свой. И больше не ходил...       – И да... и нет, – туманно ответил он. – Где Шкипер?       – В ванной засел.       – Ага... а скажи мне, он в последнее время куда-то уходил?       – М-м... а что именно ты имеешь в виду? – заюлил Рядовой, глянув на дверь.       – Не придуривайся. Ты прекрасно понял, что речь о свиданиях.       – Нет, на свиданки он точно не бегал.       Ковальски усмехнулся, мысленно ставя себе галочку.       – А? – Рядовой изумлённо уставился на него. – Вы что-то не поделили?       – Именно что поделили, – усмешка Ковальски стала немного шире. – У нас вообще много общего. Спасибо, малыш. Иди, пока тебя не поймали.       – Откуда ты?..       Рядовой попятился. Ковальски понятия не имел о том, что тот сейчас в нём увидел, но на лице у того в изумление примешалась озадаченность и некоторое потрясение.       Затем мальчик и впрямь ушёл.       Ещё через несколько дней к нему наведался сам Шкипер. Собственной персоной.       – И чем же ты, всё-таки, тут так тихонько занимаешься? – размеренно поинтересовался тот; в его интонации сквозил странный намёк, которого Ковальски не мог понять. – Необычно тихо для тебя. Ничего не взрывается, не искрит, даже не пахнет ничем подозрительно... м-м?       Что-то внутри него попыталось спасовать перед Шкипером. Так происходило всегда, когда Шкипер был чем-то или кем-то недоволен, но у него эта часть была куда меньше, чем у Рико и Рядового, а в последнее время она у него и вовсе почти выгорела. А уж после того, как он выяснил, что Шкипер никуда не ходил за прошедшее время...       Не услышав ответа, Шкипер, рассматривавший содержимое его книжной полки, обернулся. И в несколько шагов, плавно слившихся в один длинный, оказался перед его столом.       – Я спросил.       Подняв глаза, Ковальски столкнулся со взглядом Шкипера, прочесть в котором ему ничего не удавалось. Странный прищур, странное выражение. Он не мог определить, потому что раньше он этого не видел.       – Я думал, у тебя твоя обычная череда риторических вопросов.       – Что ж, пусть будут риторическими. Почему бы и нет, – Шкипер обогнул стол, двигаясь плавно и неспешно, словно крупная грузноватая пантера, и, не касаясь стола, наклонился поближе к колонкам, создававшим комфортный уровень шума, сделавшись некомфортно близко к Ковальски. – Тяжеляк? – точно определил он. – Да ещё и немецкий...       Ковальски не ответил, продолжая читать. Точнее, приходилось уже только делать вид: когда Шкиперу нужно было, тот создавал очень отвлекающий эффект собственного присутствия. Только зачем было это делать сейчас...       – Скажи-ка, чисто из любопытства... а есть исследования, отображающие корреляцию между музыкальными предпочтениями и сексуальными? Или её нет?       Ковальски не сумел удержать на месте ехидно изогнувшуюся бровь. Ну и вопросец... под стать взгляду. Такой же странный. И чего от него хотели таким добиться? Смущения? Или просто сбить с толку?       – Нет.       – Исследований или корреляции?       Он поднял взгляд и наткнулся им на Шкипера, всё ещё не выпрямившегося.       – Корреляции.       На этот раз он не опустил глаза, прямо глядя в ответ, и ощутил вдруг странное напряжение.       – Ага... – Шкипер разогнулся, распрямив спину. – А где кантри, Ковальски?       Он помедлил с ответом, пытаясь разобраться в подоплёке разговора; оттого, что ему это всё никак не удавалось, очень хотелось ответить в рифму, и он взял ещё парочку добавочных секунд на то, чтобы справиться с этим желанием.       – В другой папке.       Кантри ему не приедалось, но ему от него слишком хотелось двигаться; оно сейчас было ему, в основном сидевшему на одном месте, ни к чему.       Прекрасно уловивший паузу Шкипер приподнял бровь, смерив его взглядом.       – Ты бы выползал почаще на свет божий, – внезапно сменил он тему. – А то скоро жить тут начнёшь.       – Не худшая перспектива, – проворчал Ковальски в ответ.       Мгновение на него просто смотрели. Затем Шкипер снова оказался ближе.       – Я сказал, – его взяли за уголок воротничка рубашки, лежавший над пуловером, и несильно оттянули. – «Выползать на свет божий». Это значит выползать. Без пререканий.       Парочкой недель назад пререканий, возможно, и не возникло бы. Однако отвечавшая за беспрекословное исполнение приказов Шкипера часть у него и в самом деле изрядно попортилась.       – Разрешите выходить, – негромко проронил он, полностью опустив вопросительную интонацию.       Прищур Шкипера немного сузился.       – Разрешаю, – процедил тот. И, отпустив воротничок его рубашки, вышел с таким видом, будто услышал просьбу проваливать.       И что это было?..       Решив не заморачиваться, Ковальски сосредоточился на работе.       Шкипер же завернул к себе в кабинет и взялся мерить его шагами, пытаясь успокоиться. Его аж потряхивало. Он чувствовал, что Ковальски начинал выходить из безусловного подчинения, что его жутко раздражало; ещё он чувствовал сродство того рода, что обычно возникало перед соперничеством: Ковальски медленно, но верно дозревал до повышения. А это будет последний чин, на котором он ещё мог того удержать. И Ковальски всё равно к нему шёл, всё равно развивался, всё собирал по одной ниточки, из которых можно было сплести столь необходимый для созревания кокон, несмотря на то, что он эти ниточки беспощадно дёргал, не желая отпускать столь ценные мозги. И дёргал так, чтобы выбить из равновесия. Но Ковальски тут же изрыгал из себя часть эмоций, возвращаясь на тяге от этого выброса на должную планку, и всего лишь оставался в кратковременном шоке, вместо того чтобы послушно засесть в уголок на пару недель или месяцев, всё переваривая, и позабыть о поиске нитей.       Вот только из своей паутины Шкипер не собирался позволять их вытаскивать даже гусеничке с норовом.       Было что-то ещё. Что-то в нём вздыбливалось, когда он думал о том, что не собирался отпускать Ковальски куда-либо, но он не понимал, что это было, отчего ощущал двойной дискомфорт. Зато со спорившим с ним Ковальски было всё ясно. Спорившего Ковальски хотелось завалить на стол (или куда придётся) и трахать, пока не растеряет возражения. Странно, но, по крайней мере, понятно.       Шкипер забрёл к нему на следующий же день, и от его вида, говорившего о том, что кто-то вовремя не остановил варивший горшочек, Ковальски стало не по себе.       – Ковальски-и...       Даже интонация говорила о том, что у Шкипера что-то было на уме.       – Я слушаю.       – У нас скоро важная дата, если ты забыл. Мальчики, насколько я заметил, подарки уже купили.       Ковальски бросил взгляд на календарь... и понял, что проворонил момент, когда следовало начинать искать подарки. Так они праздновали день формирования отряда, который, по сути, был личным праздником Рядового, именно тогда и принятого; Шкиперу было просто влом делать три праздника в году на каждого из них.       – Завтра что-нибудь присмотрю, – отозвался он, снова утыкаясь в свежую статью из свежего же выпуска научного журнала. Какое счастье, что теперь можно было подписаться на электронную рассылку, а не на кипу бумаги...       – Ты не хочешь со мной говорить?       – Не понял вопроса, – Ковальски опять поднял глаза, наткнувшись всё на тот же странный взгляд Шкипера.       – Отвлекаешься. Я прихожу с тобой поговорить, а ты отвлекаешься.       Потому что у меня тут вещи интереснее тебя, подумал Ковальски, пожимая плечами.       – Я тебя слушаю. Я могу слушать, не глядя; насколько тебе должно быть известно, в получении информации, передаваемой с помощью звука, глаза никак не участвуют.       Шкипер почему-то дослушал, не перебивая. Взгляд у него был странным.       – Дополнительный канал информации, Ковальски. Даёт воспринимать невербальные сообщения. Задумывался о таком?       – Конечно, – Ковальски отпустил ответный взгляд, попытавшись изобразить такой же, каким на него смотрели. Раз Шкиперу нечем было заняться – пусть ломает голову над тем, что бы это могло значить.       На этом разговор завершился: Шкипер, озадаченно приподняв брови, просто ушёл, не став больше ничего говорить, хотя любил оставлять за собой последнее слово.       Зато следующим утром, едва он приблизился к Шкиперу перед завтраком, ему не дали даже раскрыть рта первым:       – Нет. Закончишь ежедневную программу – тогда пойдёшь.       Он равнодушно пожал плечами. Если раньше он мог бы забеспокоиться о том, что не успеет найти что-нибудь подходящее, то сейчас ему было плевать. Беспокоила только мысль о подарке для Рядового: тому всё ещё хотелось подарить что-то приличное, особенно учитывая, что это, по сути, и был его праздник.       Мальчику он сумел присмотреть фигурку лунакорна, причём не стилизованную, а оформленную под более-менее нормальную лошадь; в прошлый раз он подарил тому фигурку какого-то там принца (он не особенно разбирался в этих мультиках, так что пришлось угадывать), а сейчас ему попалась такая же принцесса, о которой ему все уши прожужжали, так что насчёт подарка Рядовому он был спокоен. Для Рико он, не глядя, ухватил первую же попавшуюся арафатку: тот их постоянно носил и очень быстро убивал, так что он даже не раздумывал и ничего не выбирал; Рико сам на символический подарок напросился.       Был большой соблазн ничего не дарить Шкиперу, но это могло иметь последствия. Был ещё больший соблазн подарить магнитик с каким-либо упоминанием Дании, но после такого его вообще без соли сожрут. Со всеми потрохами.       Вздохнув, он завернул в магазин, в котором бывал несколько раз в год.       – Добро пожа... О! – узнал его Мейсон. – Здравствуй. Ты снова за корабликом?       – Точно, – Ковальски улыбнулся ему, получив в ответ такую же улыбку. – Есть что-нибудь новенькое? А это что?       – Ну... – Мейсон замялся, не желая рассказывать, почему несколько коробок были с приличной скидкой, но и не желая терять постоянного покупателя.       – Ну, говори уже, что с ними не так. Может быть, я даже куплю...       Озадаченно почесав затылок, Мейсон чуточку нагнулся над прилавком и шёпотом сообщил ему:       – Вся партия оказалась с отсутствующими деталями. Где одна, где две...       – Одна-две, говоришь? – Ковальски усмехнулся. – Прекрасно.       Шкипер принял подарок с благосклонным видом, ещё не подозревая, какое его поджидало разочарование. Обрадовавшийся Рядовой долго его тискал, пища; Рико же не менее долго на него смотрел, о чём-то размышляя. От этих двоих ему достались перчатки (наверняка Рико задавался вопросом о том, как это им обоим в голову пришло отделаться друг от друга символическими подарками) и статуэтка из магазинчика неподалёку, на которую он частенько поглядывал сквозь витрину (из разряда тех, иметь которые хотелось, но тратиться на такое было жаль), подумывая о том, что на столе она у него смотрелась бы прекрасно.       Когда он развернул пакет от Шкипера, настроение у него слегка подпортилось. Мало того, что он не любил, когда ему дарили одежду, потому что с размером чаще всего не угадывали, так Шкипер ещё и решил подойти к делу с творческой стороны.       – Надевать-то будешь?       Нацепив на лицо непроницаемое выражение, он стащил жилетку, чтобы футболка нормально на него легла – пусть Шкипер взглянет, раз уж тому так хочется, – и на мгновение ему показалось, что Шкипер не прочь был и без рубашки его видеть. Следом это ощущение пропало.       Когда он натянул футболку, Рико хрюкнул, не сумев удержать прорвавшийся наружу смешок. Должно быть, надпись «не впечатлён» соответствовала его выражению лица даже больше характерно выглядевшего смайлика под ней.       – Восхитительно, – оценил Шкипер, ухмыляясь. – Эк я угадал?       – Спасибо, Шкипер, – елейно отозвался Ковальски, у которого внутри залегло что-то настолько неприятно скользкое, что он не сумел ничего с собой поделать кроме как выбросить это наружу: – Буду демонстрировать её каждый раз, когда кто-то решит продемонстрировать свои недоразвитые лидерские качества.       Ухмылка с лица Шкипера, к его громадному удовольствию, сползла. Вот пусть и подумает теперь, о ком именно шла речь...       – Чё недоразвитые? – осведомился Рико, но Шкипер поднял ладонь, перебивая того:       – Что ж ты праздник портишь? Если у тебя плохое настроение, не надо портить его остальным.       Вот уж не тебе это говорить, подумал Ковальски, скупо и чопорно улыбнувшись.       – Если бы мне не пришлось покупать всё в спешке, я, вероятно, был бы в лучшем расположении духа.       – А кто тебе мешал купить всё за насколько дней?       Он усилием воли удержал улыбку на губах.       – И впрямь. Благодарю за ценное замечание. Очень ценная, а главное – свежая мысль для тех, кто живёт в ногу со временем, – укусил он консервативного Шкипера в ответ. – А теперь я удалюсь, дабы обдумать её и найти место подаркам.       Чуть позже у него появился Рико.       – Дай перчатку, – сходу потребовал тот.       – Зачем?       – В рожу твою постную брошу. Чё ты дуешься до сих пор?       Ковальски, двигавший туда-сюда подаренную статуэтку по столу, чтобы оставить её в исключительно правильном для этого месте, подпер голову ладонью, ненадолго оставив это занятие.       – А с чего ты взял, что я имел в виду тебя? – уточнил он.       – А чё, нет?       – Я сказал «недоразвитые лидерские качества», – напомнил Ковальски. – Я говорил об их наличии вообще.       Несколько долгих секунд Рико соображал. А потом, зашипев так, словно обжёг язык, вылетел из лаборатории.       И почти сразу вернулся.       – Я те сержант! – зло зашипел он вдогонку. – Сам-то недалеко ушёл, шоб так говорить!       – Когда получишь мастер-сержанта, тогда и поговорим, – ответил Ковальски, не меняя интонации, и Рико, неразборчиво что-то прорычав, убрался за дверь окончательно.       Ковальски фыркнул. Сержант, как же... Как дать своему любимчику сержанта практически ни за что, так это Шкипер умел, а как второго лейтенанта толкнуть до первого, да при том, что давно пора было – так это рано тебе ещё, Ковальски...       Вспомнился почему-то взгляд Шкипера, брошенный на его рубашку. Таким её обычно расстегивали, только более долгим; мгновение – и всё исчезло, будто и не было. Вот интересно, вопрос о корреляции музыкальных предпочтений и сексуальных в эту же копилочку складывать? Что это вообще такое было? Или это в копилку...       Он замер, поймав за хвост странную мысль. К женщинам?.. К уведённым от него женщинам... А ведь в самом деле, многое было бы понятнее, если бы Шкипер увёл у него одну, больше, чем просто приглянувшуюся, но так упорно отбивать всех... будто бы отбивали на самом деле его.       Моргнув, он встряхнул головой. Может, и его, но разве что оттого, что Шкипер любил портить ему жизнь, только и всего. Нечего тут было ещё что-то искать.       Вечером он, проходя мимо зеркала, выхватил взглядом собственное лицо, и выражение на нём ему не понравилось. Доклевал, подумал он о Шкипере, задумчиво коснувшись лица. И ещё позже, перед тем, как чистить зубы, уже пристально уставился на себя, принудительно поднимая опустившиеся уголки губ. Выражение вышло слегка насмешливое... что ж, всё равно лучше, чем уныние.       А с другой стороны – пусть теперь Шкипер побесится от его насмешливого вида. Почему бы и нет?       На следующий день Шкипер снова решил его посетить с приватным визитом. Что-то зачастил; обычно тот не слишком интересовался его пребыванием здесь, если только из лаборатории не доносилось подозрительных звуков, запахов или и вовсе дымка.       – Чем занимаешься? – Шкипер беспардонно заглянул в экран его компьютера. – Программы подготовки? Собрался погонять нас по чему-нибудь новому? А я разрешал?       – Почему ты думаешь, что я буду гонять вас, а не себя?       Шкипер смерил его взглядом.       – А я разрешал? – повторил он в той же манере.       – В своё свободное время я могу заниматься чем мне будет угодно.       – Ух ты, как мы заговорили... ну-ну.       И после этого Шкипер увеличил ему физическую нагрузку. А то что это он, дескать, от всех остальных отставал?.. Напоминание о том, что у них были индивидуально подобранные тренировки, базировавшиеся на медицинских показателях, ни к чему не привело; Шкипер лишь произнёс «ну ты же собрался куда-то там – так надо соответствовать».       – Шкипер, я – специалист другого рода. Мне это не нужно. От меня этого не требуется. Ты ведь понимаешь, – выставил он последний аргумент.       Синие глаза Шкипера как-то нехорошо потемнели, и он, смерив того взглядом, просто замолчал, решив пока что не нарываться. Пришлось стиснуть зубы покрепче и начинать привыкать к другому уровню нагрузки.       Ругань Шкипера по поводу отсутствовавшей детали в кропотливо собираемом тем кораблике внутри бутылки принесла ему некоторое удовлетворение.       Через неделю периодически забредавший к нему Рядовой осторожно заметил:       – Ты скверно выглядишь. У тебя что-то плохо?       – Говорят, что человек может адаптироваться к чему угодно, – пространно ответил Ковальски, не отворачиваясь от полки. – Однако на самом деле у человеческого организма есть определённые пределы адаптации.       Он начал уставать. Конечно, он рассчитывал как-то приноровиться, но неделя выдалась для него слишком тяжёлой, чтобы полностью скрыть усталость и плохое самочувствие. Шкипер наверняка рассчитывал на то, что он ограничит свои занятия в свободное время.       – Я... не понимаю. Звучит так, словно ты перестаёшь выдерживать, но...       Всё-то ты прекрасно понимаешь, подумал Ковальски, усмехнувшись краешком губ. Другое дело, что Рядовой явно хотел бы с этим что-то сделать, но вот тут уже действительно не понимал, что.       – Скажи, малыш... – перевёл он тему на интересовавшую его на данный момент. Он хотел кое-что уточнить. Для собственного понимания. – Ты очень близко к Шкиперу. Ты знаешь о нём больше, чем мы.       – И что? – осторожно поинтересовался Рядовой.       Выбрав папку, Ковальски развернулся, чтобы положить её на стол, и опёрся об него же бедром.       – И о его похождениях ты в курсе... скажи мне, хоть раз было такое, чтобы женщина, которой он был увлечён, мне симпатизировала?       – Не помню такого, – сразу же ответил Рядовой, только после этого задумавшись о подоплёке вопроса. – Погоди-ка... – он слегка побледнел. – Ты... ты хочешь сказать... тогда, когда я видел их с Дорис... но они просто говорили! Я не думал!..       Он осёкся, глядя на Ковальски, на лице которого возникла странная слабая улыбка.       – Ты... так они и в самом деле... – прошептал Рядовой, сообразив всё до конца. – А я ещё тебе рассказывал... удивился ещё тогда, почему ты ей не позвонил, раз она приехала... ты тогда понял, да? Прости меня, я не знал...       – Не нужно, – Ковальски уже отчётливо улыбнулся. – Это не имело значения. Она сама мне рассказывала потом.       Рядовой застыл, уставившись на него. А потом, стиснув задрожавшие губы, уткнулся лбом ему в грудь.       – Ты чего? – Ковальски опешил. Наверное, с улыбкой на всё подряд он уже перебарщивал, хотя это было самым простым способом заставить кого-либо от себя отвязаться. Или взбесить Шкипера.       – На тебя больно смотреть, – голос у Рядового дрогнул. – Почему ты улыбаешься?       – Я так привык, – Ковальски обнял того, поглаживая по спине. – Это не сложно.       – Но так нельзя! – Рядовой тихо всхлипнул. – Нельзя, слышишь меня?       – Ну, ну, малыш... нельзя чужое сквозь себя пропускать, вот что нельзя. А так... если нерв планомерно травить, он умрёт. Выгорит. В этом ничего страшного нет.       – Как он мог?!       – А вот это уже вопрос не ко мне, – Ковальски уложил подбородок на макушку Рядового, мелко дрожавшего от непривычной и дикой для того смеси чувств. Слишком сообразительный мальчик; если бы не додумался – ничего бы и не понял. Главное, чтобы к Шкиперу на эмоциях не полез... – Да и, в принципе, это больше не важно.       – Как не важно? – Рядовой вскинул голову, случайно врезав ему лбом в подбородок. – Ой... прости... Так, стоп, как это не важно? Ты куда собрался?       – Пока что никуда. Пока что работаю. Ты не заметил? Я живу не с вами, а рядом с вами, – увёл он тему от ухода. Мальчик снова сообразил, куда всё могло привести и куда непременно придёт, когда чаша терпения у него переполнится. Догадливый. Главное, чтобы жизнь в нём ничего важного не убила...       Рядовой нахохлился, хмурясь.       – Я-то заметил...       – Так, отставить. Пока что ещё ничего не решено, и я бы просил тебя не пытаться ничего никому прояснять. Мы договорились?       – Но почему? Неужели вы не можете сесть и нормально поговорить, как взрослые люди?       Ковальски изогнул бровь.       – Ты знаешь, что у него значит «нормально поговорить»? – на всякий случай поинтересовался он. Вопрос, конечно, был риторическим, но Рядовому лучше было напомнить. – «Нормальный» разговор у Шкипера – это когда он говорит, а ты слушаешь, исполняешь и не перечишь. Тогда он доволен. Тогда он держит тебя под крылышком и воркует, диктуя при этом норму поведения. Но стоит от неё отклониться – и он перестаёт воспринимать часть твоих нужд, сразу же резко меняя к тебе отношение. Причём надолго. Либо пока не исправишься – с его точки зрения. Вот что такое «нормально» у Шкипера. И для вас с Рико это нормально... пока вы не выросли в достаточной мере. А я под крыло больше не помещаюсь, и его это бесит. Поэтому это сугубо наши с ним дела. Так что не вздумай подходить к нему с этим вопросом. Я понятно объяснил?       Рядовой опустил голову.       – Почему всё... так? – тихо спросил он.       – Люди разные, – незамедлительно ответил Ковальски. – Со многими на руководящих должностях сложно, и сложно по-разному. Привыкай, пока он ещё относится к тебе по-отечески и многое спускает с рук.       Вместо ответа Рядовой долго молчал.       – Я... мне нужно подумать, – наконец произнёс он.       – Нужно, – согласился Ковальски. – Иди. Думай. А к Шкиперу не лезь, сами разберёмся.       После этого разговора взгляд у Шкипера сделался ещё более странным и задумчивым. Ковальски был уверен, что Рядовой к тому и не пытался подходить, но Шкипер наверняка заметил, что мальчик сделался несколько отстранённым, а причины не знал... а Шкипер любил такое знать. Может быть, раздумывал о том, чтобы снова к нему заявиться; сам Ковальски уже подумывал о том, чтобы начать запирать дверь.       – Как самочувствие? – поинтересовался на следующий день неслышно пробравшийся в лабораторию Шкипер. Ну, наконец-то. Запаздываешь, подумал Ковальски, оборачиваясь. Он начал ждать ещё двумя часами раньше. Развилось у него чувство того, когда Шкипер должен был появиться... не то чтобы он хотел настраиваться на эту волну. – Опять в своей бумаге роешься?       – Да.       – Что «да»?       – Всё да.       Выбрав папку, Ковальски повернулся, укладывая её на стол, и Шкипер, на которого он поднял после этого глаза, недовольно прищурился. Несмотря на это, едва заметно усмехаться Ковальски не перестал: это ему запретить не могли. Говнюк, ещё и о самочувствии спрашивал, хотя видел, что ему тяжело...       – А что же ты там всё ищешь? – елейно поинтересовался Шкипер, и Ковальски, глядя на него, вдруг понял, почему он никак не мог найти у себя формы бланка прошения о переводе. Шкипер уже подумал за него. И в какой-то момент времени Шкипер у него был. А найти у него бумажку с большим сроком давности не составляло труда: он документацию мог приводить в порядок запоздало, но он всегда это делал, не теряя ни одного документа. Архивы у него были в полном порядке.       – Чувство меры, – ответил он, с большим трудом удержав лицо.       Кажется, Шкипер пришёл в замешательство.       – Насколько я знаю, оно всегда у тебя было.       – Ага. Излишки ищу, может, наскребу на то, чтобы кое с кем поделиться.       – О-о-о, – протянул Шкипер. – Рико или Рядовой?       Ты думаешь, я буду ябедничать, даже если у меня открыто с кем-то не заладилось, мысленно спросил его Ковальски, только улыбнувшись.       – Это не рабочий вопрос.       Шкипер задумчиво поскрёб щеку. Ковальски знал, отчего: тот обычно чувствовал, когда кто-то из них лгал, но сейчас зацепиться было не за что, хоть он Шкипера и имел в виду, говоря о чувстве меры. Детектор Шкипера засбоил. Скорее всего, только относительно него, но это уже можно было взять на заметку.       – А что это наш мальчик такой пасмурный? – вопросил следом Шкипер. – Случайно, не знаешь?       Интонация была такой, словно речь шла о нём, а не о Рядовом; похоже, Шкипер тоже решил попробовать его взбесить. Ну-ну...       – Я думал, ты в курсе. Ты обычно всё о нем знаешь...       – Я спросил, знаешь ли ты.       – Понятия не имею, – рискнул ещё раз солгать Ковальски.       Шкипер задумчиво зачесал назад выбившуюся прядь волос, выглядя так, словно на минутку ушёл в другое место. Поверил.       – А мысли по этому поводу есть?       Как же ты хочешь всех контролировать, со вздохом подумал Ковальски.       – Не знаю, – нарочито задумчиво ответил он. – Может быть, мальчик растёт... иногда рост приходит с разочарованием, – намекнул он, не удержавшись. Шкипер с подозрением прищурился, что-то выискивая в его лице.       – А в чём в своё время разочаровался ты?       – В жизни, – коротко ответил Ковальски. – Думаю, если ты обратишься к своей памяти, ты обнаружишь то же самое.       Шкипер сардонически хмыкнул.       – Не исключено.       Он развернулся, собираясь уходить, и от двери бросил взгляд на него через плечо. Ковальски знал, что это значило: тот так и не завёл какую-то из тем, с которой приходил изначально, а вспомнил слишком поздно. Он бы спросил, если бы с ним так себя не вели, но теперь он промолчал, просто возвращаясь к делам.       После этого дни потекли медленно, но незаметно. Он умудрился проворонить собственный день рождения, и вспомнил только тогда, когда вся троица заявилась к нему в лабораторию, чтобы вытащить его из неё и вручить ему торт с подарками; всё бы ничего, но от Шкипера он получил то же самое, что и в прошлый раз. Ну, точно, решил меня достать, подумал Ковальски, рассматривая футболку с надписью «не твоё дело». То ли по тем же соображениям, что и в прошлый раз (бывало, что у него эта фраза была буквально на лице была написана, этого он не отрицал), то ли Шкипер заподозрил, что ему солгали в прошлом разговоре.       После празднования он снова ушёл в лабораторию, не особо-то желая кого-либо видеть, и следом за ним пришёл Рико, хлопнувший больше обычного. Глаза у того уже слипались.       – Что? Хочешь мне что-нибудь сказать?       – Эт' не я, – пробормотал Рико. Ковальски протянул к нему руку, собираясь прикосновением привести того в чувство, но Рико вместо того, чтобы тряхнуть головой, немного наклонил её, прижимаясь щекой к его ладони. Пьяный Рико, конечно, вёл себя странно, но это уже... – Я ничё не сделал. Ты злишься на Шкипера. А нам достаётся немножк...       – Иди-ка ты спать, – Ковальски потрепал его по жёсткому ёжику, не удержавшись: сонный Рико выглядел максимально безобидным.       Вздохнув, Рико поплёлся к двери, и от неё вдруг донеслось:       – Ничё не хочу сказать... люблю Шкипера, но будь у него хоть половина сострадания Ковальски...       С завыванием зевнув, Рико выбрался за дверь, почти что проехавшись по косяку – засыпал буквально на ходу.       Ковальски задумчиво почесал затылок. Оказывается, Рико вообще обращал на такое внимание... а так-то и не похоже.       Дальше время снова потекло по-прежнему. Медленно и планомерно приближалось Рождество; столь же медленно в нём истекали резервы сил, и столь же планомерно его пытался вывести из себя Шкипер, цепляясь по поводу и без. Может быть, и следовало просто молчать и игнорировать того, но он не мог: его раздражало, что тот вообще себе такое позволял, да ещё и со странными, едва различимыми намёками, отчего он отвечал – то запутано, чтобы не сразу доходило, то усмешкой, Шкипера, похоже, и бесившей.       И, когда ему надоело окончательно, он просто взял бутылку хорошего вина из их минибара, распаковывавшегося по особым случаям, и на выходной, оставив коротенькую записку у себя на столе, ушёл в гости к Марлин, уже заранее намереваясь сказаться слишком пьяным, чтобы идти обратно, и там и заночевать.       Изображать, впрочем, ничего не пришлось: из-за хронической усталости его так размазало, что традиционные жалобы на жизнь он ещё кое-как слушал, а на радужных планах на отпуск, излагавшихся уже куда более спокойно и мечтательно, просто отключился. С совершенно спокойным сердцем: он всегда успокаивался, говоря с ней. Сердобольная женщина не стала его будить, просто укрыв его и дав ему выспаться, и утром он почувствовал себя более-менее человеком. Когда же он увидел несколько пропущенных вызовов от Шкипера – человеком, заимевшим неприятности. А между тем, сегодня все они могли делать всё, что им было угодно; в штаб-квартире Рико с Рядовым наверняка уже два часа как след простыл...       Прежде чем возвращаться, он перезвонил. Надо же было узнать, в каком именно расположении духа (из скверных) был Шкипер, и не случилось ли чего серьёзного. В последнем случае, надо полагать, его бы уже нашли...       Он вдруг сообразил, что не взял рабочий телефон, по которому можно было его отследить. Вот это было уже серьёзнее.       – Где ты есть? – раздельно прозвучал голос Шкипера из динамика, и он встряхнулся, оставив мысли о телефонах.       – Что-то случилось? – с искренним беспокойством спросил он, как человек, которого пытались выдернуть из отпуска.       Несколько мгновений тишины – вероятно, на другом конце связи слегка опешили.       – Отвечай! – зарычали на него из динамика.       – Я... скажем так, в десяти минутах ходьбы от нас.       – Я запустил секундомер, – процедил Шкипер, сразу после этого сбросив вызов.       Ковальски только усмехнулся. От Марлин идти было минуты четыре, так что он практически спокойно успел одеться, отказаться от остатков вина (у них его всё равно никто не пил), чмокнуть Марлин в щёчку и спокойно дойти, уложившись в девять с половиной минут.       На лице Шкипера, дважды взглянувшего на секундомер, просматривалось разочарование.       – Где ты был?       – Я оставлял сообщение, что переночую у женщины, – невозмутимо ответил он. – На видном месте. Разве ты не нашёл?       – Сообщение, не сообщение; я спросил «где ты был»! Где?! – Шкипер ухватил его за грудки, и Ковальски, чуточку прищурившись, понизил тон:       – Какая тебе разница? Я сообщил, что со мной, и почему я не тут. В любой момент при возникновении экстренной ситуации ты набираешь меня, и я отвечаю. А уж в каком я доме нахожусь при этом в свой законный выходной – это моё дело.       – Ты меня плохо слышишь? – взревел Шкипер, встряхнув его. – Где? У кого ты был?       – У Марлин, – ответил он, ощущая, что на лице у него уже окончательно сформировался насмешливый прищур.       Шкипер отпустил его, дёрнувшись так, словно обжёгся. Ух ты, как приятно-то, оказывается, со слабым удивлением подумал Ковальски, созерцая лицо медленно бледневшего Шкипера.       – Такая добрая, милая женщина, – добавил он вдогонку. Шкипер побледнел ещё немного. – Я могу быть свободен?       – Нет, ещё одно... – Шкипер достал из кармана его рабочий телефон, без особых пояснений показывая.       – Конечно, – спокойно и с улыбкой согласился Ковальски, забирая телефон. – Мой косяк, отрицать не буду.       Шкипер спрятал руки за спину, захрустев оттуда костяшками; желваки у него напряглись.       – Ещё раз выйдешь без связи...       – Шкипер, у нас всех выходной, – ещё раз напомнил Ковальски, чуточку склонив голову набок. Реакция Шкипера ему резко разонравилась, но он продолжал держать прежнюю линию поведения. – Сегодня мы все свободные люди. И лично твои правила сегодня не имеют такой уж большой силы.       – Уйди с глаз моих, – резко бросил побледневший от ярости Шкипер, и он, сочтя за нужное отставить на этот раз ехидные уточнения, молча развернулся и удалился в лабораторию.       Там он, прижавшись спиной к двери, выдохнул, нервновато запуская пальцы в волосы. Реакция Шкипера разонравилась ему потому, что он понял: того переклинило. Так Шкипера переклинивало только из-за некоторых женщин, в точности так, до отсутствия здравого смысла, а так как Марлин Шкипера не привлекала сексуально, сейчас того переклинило из-за него! И он, чёрт побери, совершенно не хотел оказываться в той же категории, что и дамы с хорошенькими ножками! Где он в жизни настолько провинился, чтобы такое себе заиметь?       – Кошмар какой-то, – прошептал он. Он видел, что Шкипер порой странно на него реагировал, но до последнего отказывался верить в то, на что указывали обстоятельства.       И самое страшное заключалось в том, что во всём этом дурацком уравнении с неопределённой правой частью в хорошо известной левой вписано было желание Шкипера командовать и подчинять себе. Причём везде. Во всех аспектах. Такого он себе не хотел.       Драпать, мысленно заключил Ковальски. Довести все свои показатели до требуемого состояния, как можно лучше пройти ежегодную январскую аттестацию и драпать куда глаза глядят, даже если не удастся выбить повышение. Просто уходить, пока не поздно.       Главная проблема заключалась в том, что его не хотели отпускать. Шкиперу всё же нужен был специалист его рода – а в идеале именно он, уже привыкший и способный того терпеть. Ему не просто будут совать палки в колёса – Шкипер уже это делал, – а возьмутся за это по полной программе, если кое-кого не расклинит обратно. Что же делать... выжидать момент? Налаживать какие-то новые связи?       Он потёр лицо ладонями. Всё ещё хотелось спать...       Решив набраться побольше сил (и моральных в том числе), он поудобнее устроился на стуле, немного навалился на стол и, уложив голову на сложенные предплечья, почти сразу провалился в сон.       Проснулся он к обеду, по зову желудка, не получившего завтрак, и сразу же обнаружил, что он укрыт пледом. Рядовой вернулся так рано?.. Выбравшись на кухню, он обнаружил Шкипера – но ни следа ни Рико, ни Рядового. Шкипер почему-то загадочно улыбался.       – Обманул ты меня, Ковальски, – почти весело заявил он же. – Не был ты с Марлин.       – Я был именно у неё.       – Но не с ней.       До Ковальски наконец дошло, что именно имелось в виду.       – Ты что?.. ты... т-ты спрашивал? – возмутился он, чувствуя, что внутри у него начинала подниматься сложная смесь эмоций, под влиянием которой он обычно выпаливал то, о чём можно было впоследствии пожалеть. Ещё чуть-чуть – и Шкипер тоже может пожалеть о своих словах. – Ты нормальный?!       – Конечно.       Самодовольная ухмылка на лице Шкипера окончательно вывела его из себя.       – Что, доволен тем, что не нужно будет её трахать, да?       Парой мгновений позже Шкипер оказался прямо перед ним.       – Следи за языком, – прошипел тот, ухватив его за грудки и немного наклонив к себе. От последнего Ковальски, только-только отрезвившемуся, стало немного смешно. – Давно оздоровительную оплеуху не получал?       – Только попробуй, – вполголоса ответил он, чуточку прищурившись; эмоциональная нестабильность подталкивала его к ответу. Уже что угодно, только бы Шкипер отстал и не пытался катать его на эмоциональных качелях... – Давай, подними руку на офицера. Бланк рапорта из моих документов ещё не исчез.       – А-а, – с какой-то странной интонацией выдохнул Шкипер, глаза у которого почти взбудораженно заблестели; зрачки у него слегка расширились, словно у хищника, уже выбиравшего момент. – Мы собрались разговаривать по-плохому...       Он вдруг замолчал, шире приоткрыв глаза, и Ковальски сообразил: до Шкипера дошёл подтекст сказанных им слов о бланке – и вместе с этим доказательство того, что он и в самом деле подумывал о переводе. Поздно; Шкипер обычно соображал быстрее. Должно быть, мозг не получал достаточно крови, девшейся куда-то в другое место... как минимум, в висках у Шкипера стучало. Он видел мелко бившуюся жилку у того на лбу.       – Ты никуда не уйдёшь.       Ковальски только усмехнулся, не отвечая.       – Ты меня услышал?       Он усмехнулся ещё немного шире, отчаянно желая причинить Шкиперу дискомфорт, но не желая произносить чего-то, от чего мог получить очень паршивые последствия.       – Будем считать, что да, – процедил Шкипер. – Осторожнее, Ковальски. Не в выходной я буду разговаривать с тобой иначе.       – Ты уже перегнул палку, – ровно ответил Ковальски. – Подумай об этом на досуге сам. И задумайся о том, что я знаю.       Шкипер медленно разжал пальцы, позволяя ему выпрямиться, и он тут же этим воспользовался, распрямившись во весь рост: взбесить Шкипера всё ещё хотелось, а тот терпеть не мог взглядов сверху. Затем он убрался на какое-то время в лабораторию, чтобы успокоиться и унять мелкую дрожь в пальцах: в нём столкнулись запоздалый лёгкий страх шкиперского гнева и неуёмное желание бесить того ещё, чтобы не то что из штанов – из шкуры вылез, взбеленившись. Ух, как хотелось...       Немного придя в себя, он взялся за голову, когда сообразил, чего наговорил и о каких догадках дал знать. Лучше было до поры до времени держать всё это в себе. Вообще, лучше, наверное, не создавать проблем, пока не придёт время аттестации...       Услышав, что дверь в кабинет Шкипера грохнула об косяк, он выскользнул-таки пообедать.       Шкипер нервно мерил шагами кабинет, закусив губу. А он ещё думал, что Ковальски в житейском плане глуп... а поди ты, сообразил! И о бланке сообразил, и что баб он от того отбивал, и...       И из-под контроля начал выходить.       А фишка в том, что не было никакого контроля. Он всех молокососов приучал безоговорочно ему подчиняться – и те так и продолжали, даже когда вырастали из исключительно подневольных званий. Авторитет, вот как это называлось. Только через это осуществлялось то, что казалось на первый взгляд контролем.       И Ковальски об этом догадался.       Мало того, его беспокоили собственные переживания. Да, женщин он начинал уводить по сугубо спортивным соображениям, довольный тем, что это удавалось ему играючи; ещё ему больше нравился мрачный Ковальски, чем развязно и глупо улыбавшийся. Не говоря уже о самодовольном... На нахального и вовсе дрочить можно, подумал он – и тут же замахал ладонью у виска, словно мог так отогнать неуместную мыслишку. В общем, влюблённый Ковальски ему решительно не нравился: ему нужен был холодный, твёрдый и собранный мозг в отряде, а не размазня.       И проблема, как назло, вылезла именно в этом месте. Твёрдый и собранный Ковальски, обзаведшийся насмешливой улыбочкой и насмешливым же прищуром, его возбуждал. Век бы не знал, подумал он, потерев лицо ладонью. Конечно, Ковальски-спорщика хотелось трахать, это он уже как-то принял и запрятал поглубже, но вот это создание... при его виде в нём начинало говорить собственничество. Иметь. Во всех смыслах. И чтобы подчинялся. Ну... хотя бы иногда...       Шкипер глухо взвыл. Он ненавидел, когда ему пережимало мозг, как и то, что он ничего не мог с этим сделать. Совершенно, мать его, ничего; волчий интерес будет гнать его всё дальше и дальше, даже если он получит от ворот поворот. Именно поэтому он старался вертеть шашни именно в командировках, когда в конце нужно было уезжать. Но, видимо, на каждую хитрость везде была контрхитрость, и оттого жизнь выдала ему, довольно ловко избегавшему этих проблем, Ковальски, всегда находившегося где-то неподалёку. Единственным разумным выходом было бы и впрямь отпустить Ковальски, чего тот и хотел, но что было сейчас говорить о его разуме... тем более что Ковальски был ему удобен. Даже слишком. Страшно себе представить, сколько времени уйдёт на то, чтобы приучить кого-то другого к тому же, к чему он в своё время приучал Ковальски – и ещё больше на то, что последний умел изначально!       Ковальски слишком хорошо с ним сработался. Он всегда знал: случись что – тот подхватит, прикроет, закончит... поможет, в общем. Можно было спокойно положиться. Как можно было оставлять младших на кого-то чужого, если был Ковальски?       Не отпущу, решил Шкипер. Останется, как миленький останется, если правильно приструнить... или привязать чем-то ещё. Может быть, и вовсе договориться, хоть он и не любил ни слова этого, ни процесса. Но придётся, видимо, что-то положить...       Ещё неплохо бы разобраться с тем, почему тот теперь так сильно сдерживал эмоции.       На следующий вечер отоспавшийся Ковальски собрался выходить наружу.       – Куда? – тут же осведомился Шкипер, бросив взгляд на Рико.       – В тир.       Шкипер смерил его взглядом, снова после этого глянув на Рико. Тот, почесав тыковку, поднялся.       – А что ж всех не позвал?       – Не вижу в вас рвения сегодня куда-то выходить, – пожал плечами Ковальски, специально решивший выбраться в снегопад. Подошедший Рико тронул его за рукав, поднимая растопыренную пятерню – просил обождать пять минут, пока он соберётся.       – И тебе, значит, именно сегодня приспичило? – продолжил интересоваться Шкипер, неведомо что пытаясь у него выведать.       – Есть сопутствующее настроение, – ровно ответил он, следом обратившись к Рико: – Я подожду снаружи. Свежим воздухом подышу.       И был таков. Шкипер и в самом деле полагал, что он не набрался хоть какой-то бытовой сообразительности, особенно с таким-то командиром под боком? Очень глупо с его стороны.       – Ты не слишком-то и собирался? – спросил он у Рико по пути.       Тот только спрятался за меховым капюшоном, не отвечая. Н-да, дружба дружбой, а когда Шкипер хотел что-то выведать, Рико под один только взгляд плясал, как тому нужно было...       – И в чём же он хотел удостовериться? – ядовито пропел Ковальски. – В том, что я пойду именно в тир? Или в том, что я не пойду по бабам? М-м?       Придержав козырек капюшона, Рико пожал плечами.       – Стыдно, – Ковальски фыркнул.       Его поймали за ворот куртки, немного наклонив к себе.       – Мне? – зашипел Рико. – У вас хрен пойми чё. Мне должно быть стыдно, чё вы разобраться не могёте? Тьфу, 'ать...       Отпустив его, Рико отвернулся, вытирая ладонью крупные хлопья снега с лица, и зашагал дальше, нахохлившись.       – Пойди, Шкиперу скажи, – отозвался Ковальски, возобновив движение, и одёрнул куртку. – А тебе должно быть стыдно за то, что пляшешь под его дудку. Хоть бы раз догадался глухим и слепым бревном притвориться.       Последнее, между прочим, прекрасно умел Рядовой, так что Рико было у кого поучиться.       – Чё ты понимаешь, – заворчал тот.       – Да уж представь себе, понимаю. Что, поймали тебя на ответственность? Приятно, когда тебе говорят, что ты нужен и важен, и хвалят потом, а?       Перед самым входом в здание ветер ненадолго сменился, и он тоже вытер лицо, прежде чем войти.       – Я не говорю, что это не нужно, – уточнил он, отряхивая куртку. – Иногда нужно чисто по рабочим моментам. Но когда лень поднять зад самому в своих же личных интересах... не ощущаешь, что это неправильно?       Рико промолчал.       – Да и чёрт с тобой, – легко продолжил Ковальски. – Можешь дальше делать то, что не хочется. На здоровье. Я не настаиваю.       – Знаешь чё?..       – Ничего не знаю. Вперёд и с песней. Можешь ещё пересказать, о чём мы с тобой говорили, тебя за это дополнительно за ушком почешут. Молодец! Хороший мальчик!       Рико вспыхнул:       – Ты... да ты!       Не слушая его, Ковальски зашёл в гардероб, сдал куртку и вышел, никого не дожидаясь. Можно было попытаться достучаться, конечно, но на это у него не было в графике ни времени, ни сил. Желания тоже не было.       – Знаешь чё? – всё-таки заговорил Рико в помещении тира.       – Не знаю и мне плевать, – уведомил его Ковальски и вошёл в отделённый перегородками отсек, показывая, что продолжать тему больше не собирался.       Разозлившийся Рико проиграл по сумме набранных очков.       – У тя чё, очки новые? – спросил он, долго-долго переваривавший поражение, уже у самой штаб-квартиры.       – Нет, глаза.       Сообразив, что глаза Ковальски себе сменить никак не мог, Рико нахохлился, надувшись.       Перед самым отбоем у Шкипера резко испортилось настроение, и Ковальски мысленно сделал себе отметочку. Похоже, чувство собственного достоинства у Рико ещё не было потеряно.       Утром у него слегка потеплело в груди, когда он кашлянул. Только бы не...       – Давайте-ка мы с вами утопчем снежок! – огласил Шкипер, со вчерашнего вечера не успевший никуда истратить скверное настроение. – Полчаса на завтрак и сборы.       Ковальски устало прикрыл глаза ладонью.       – Ковальски, время пошло. Активнее шевелимся!       – Да чтоб тебе стократ аукнулось, – вполголоса пожелал он.       – Ты что-то сказал?       – Я сказал «так точно».       Выбора особого у него не было, так что пришлось собираться.       С этого дня лёгкое жжение внутри стало его постоянным спутником: с его графиком даже без дополнительных нагрузок полностью вылечиться было невозможно, потому что Шкипер ещё и взялся гонять их по снегу, а уйти на больничный он не мог из-за отсутствия ярко выраженных симптомов. Раньше, может быть, и смог бы, просто поговорив со Шкипером и объяснив ситуацию, но теперь об этом можно было забыть.       И как назло, не было серьёзной работы, после которой действительно можно было слечь.       Так незаметно наступило Рождество, и рождественские каникулы он встретил со смешанными чувствами: он уже заранее подозревал, что их будут гонять и по выходным, только сократив ежедневную программу, но всё равно будут. Ещё он догадывался о том, какой подарок он получит от Шкипера, поэтому заранее заготовил два: уже традиционный кораблик в бутылке (точнее, набор деталей под него) и кое-что, что он ухватил в одном из магазинов с одеждой, едва завидев; он догадывался, что Шкипер именно заказывал ему принт на футболки, потому что те фразы не были чем-то распространённым, но тут... захотел бы – не придумал более язвительного ответа. Вот это было на тот случай, если Шкипер повторит прежние два подарка – а он предчувствовал, что повторит. Может быть, этим он отобьёт Шкиперу охоту вот так с ним поступать.       И его предчувствие оправдалось: ему снова подарили футболку. Снова с принтом. Снова – с надписью. И в повторении не укорить: сам уже столько раз кораблики дарил, что не ему было...       Подарок от себя он вручил без колебаний – слова «не стой под стрелой», более чем прозрачно намекавшие на его рост, были уже слишком.       – Ага, решил ответ намудрить, – усмехнулся Шкипер, пока ещё разворачивая сложенную вещь. – И...       Он осёкся.       – О-о, вирусная фраза, – узнал Рядовой. – С полгода назад как пошла по интернету гулять, так всё заполонила.       Шкипер поднял взгляд на Ковальски. Тонкая, насмешливая улыбка у того на лице явно говорила: сообщение «не твой, вот и бесишься» было не от Шкипера окружению, как можно было подумать в первую очередь, особенно учитывая определённую его популярность у женщин, а от Ковальски Шкиперу – ядовитое послание, замаскированное под безобидное... и сообщающее о том, что тот всё знал. Теперь и в самом деле всё. Сучка ж ты белобрысая, подумал Шкипер, вымучивая из себя улыбку.       – Благодарю. Не то чтобы я видел, чтобы кто-то и впрямь бесился... но спасибо.       – О, я уверен, что кто-то делает это в глубине души, – елейно, почти сладко ответил Ковальски, и Шкиперу немедленно захотелось взяться за рождественский торт, минуя первые блюда, иначе... ох.       – Кто знает... Так, Рико, мечи жратву на стол! Я минуток через пять подойду.       Тёмный взгляд Рико проводил Шкипера до двери и обратился к Ковальски, прося пояснений, но тот ничего не сказал, просто взявшись помогать ему накрывать на стол: Ковальски, как обычно, неверно истолковал. Или не захотел верно.       И за столом те вели себя странно; странно полуулыбались друг другу, столь же странно щурясь, странно говорили, будто взвешивая слова... что вообще происходило...       – Ну, – Ковальски первым поднялся из-за стола. – Что-то я подустал, чтобы всю ночь сидеть. Пойду спать.       – Уверен? Не так уж часто есть такая возможность, – напомнил Шкипер.       Ковальски взглянул на него сверху вниз.       – Будет ещё, – только проронил он.       Шкипер ещё разок вынудил себя улыбнуться.       Буквально десять минут назад он по обычаю свистнул у Ковальски вишенку с торта, и на этот раз тот позволил себе выхватить ягодку с его куска. И съесть, нагло глядя ему в глаза. И влажный розовый кончик языка Ковальски, показанный ему специально, его совсем не успокаивал.       На следующий день он освободил всех ото всех обязательств, чтобы спокойно поговорить с Ковальски (если обстоятельства ещё позволят ему говорить спокойно), и Рико с Рядовым моментально куда-то делись, что было ему на руку. И направился в лабораторию.       Когда дверь открылась, Ковальски, в который раз проверявший, остался ли в его документах бланк рапорта, напряг слух, выслушивая звуки из остальной части штаб-квартиры. Судя по непривычной тишине, здесь не осталось никого, кроме двух человек... кажется, у Шкипера был к нему серьёзный разговор. Что ж... можно было попытаться его перебить. Почему бы и нет? По большому счёту, он уже был готов об этом говорить.       – Хорошо, что ты зашёл, – начал он первым, перехватывая инициативу.       – В самом деле?       Ковальски уже почувствовал в его ответе пассивную агрессию. Что ж, быть может, оно и к лучшему: вдруг он выведет из себя Шкипера, и тот на эмоциях и впрямь отошлёт его восвояси.       – Н-да... есть разговор.       – Прекрасно, – Шкипер внаглую уселся на его стул, с комфортом развалившись. – Я слушаю.       Ковальски ступил поближе к столу.       – Как давно я уже здесь? – вопросил он.       – Ну... – Шкипер сделал вид, что задумался, прощупывая его взглядом; кажется, вопрос ему не понравился. – В общем-то, прилично. Или разговор относится к разряду некой метафизики?       – А здесь? – не давая сбить себя с толку, продолжил Ковальски, намекающе постучав себя по плечу.       Шкипер переменился в лице, ощутив, что тема самая что ни на есть приземлённая.       – А это уже другие материи. И дело не только в них. Не забыл?       Ковальски ощутил давление. Пока что не слишком сильное, но оно было. Действительно, Шкипер не хотел, чтобы его положение как-либо изменилось... но почему? Точнее, почему именно?       – Мне кажется, что я вполне соответствую, – спокойно ответил он. – И тому, в чём дело, и не тому...       – Это не тебе решать.       – Я уже давно в том положении, в котором разрешено использовать мозг, – Ковальски слегка прищурился, твердо стоя на своём. Отступать уже было поздно. – И я могу оценивать себя. И других. И если ты не можешь решить – решать будет кто-нибудь другой.       Шкипер коротко побарабанил пальцами по столу, чуть склонив голову набок – признак некоторого замешательства.       – И кто же этот «кто-нибудь» другой? Расскажи дядьке Шкиперу, который что-то там не может решить. Нерешительного нашёл...       Ковальски собрался с духом, мысленно выстраивая в цепочку слова уже наперёд.       – Я ставлю вопрос ребром, Шкипер, – начал он. – Либо повышение, либо ты подписываешь мне перевод.       У Шкипера дернулся краешек брови.       – А если ни то, ни другое? – вызывающе ответил тот. Ковальски пожал плечами.       – Я пойду выше. И пойду туда, где тебя любят, чтобы дать миру возможность получить на одного воспитанника Шкипера больше. Место-то освободится.       – Ах ты, гадина ты ползучая... – Шкипер подобрался, немного приподнявшись, но не вскочил, похоже, готовый ещё немного продолжить диалог; может быть, намеревался всё-таки задавить его морально или заставить передумать. Давление, во всяком случае, возросло в разы.       – Был ползучая, – Ковальски наклонился, заглядывая Шкиперу в глаза. – Сейчас вполне себе на ножках стою.       Прищур Шкипера, сделавшийся очень нехорошим, начал его нервировать, и он, не отводя взгляда, облизнул пересохшие губы.       Зрачки у Шкипера дрогнули, расширившись. Боже, он увидел в этом сексуальный подтекст, промелькнула мысль у Ковальски, толком не успевшего шарахнуться от стола и от подорвавшегося с места Шкипера; его поймали за пояс штанов, тут же перехватив поудобнее, и попытались опрокинуть на стол.       – Пош-шёл ты! – зашипел он, без особых сантиментов попытавшись ткнуть Шкипера коленом в пах, и, уже заранее поняв, что смазал, перенёс вес тела на эту ногу, отчего запутавшийся в трёх конечностях Шкипер, выбившись из равновесия, увлёк их обоих дальше. И, моментально воспользовавшись расстановкой, толкнул его на стул. Он успел только выставить колено, чтобы упереться в сиденье, а потом его схватили за плечи, прижимая к спинке, и Шкипер тут же прижался к нему сзади.       – Вот так-то лучше, – хрипловато констатировал тот. – А теперь послушай меня, Ковальски...       Ковальски дёрнулся, ощутив на бедре чужую жадную ладонь, и его схватили чуть выше локтя, отклоняя назад.       – Ты мне подчиняешься, – негромко зазвучал около его уха голос Шкипера. – И это не изменится. И я бы на твоём месте не упрямился.       – И что? – Ковальски повернул голову, стараясь сохранять невозмутимый вид: если уж бесить Шкипера, то до победного... – Терпеть тебя и исполнять любые твои прихоти только потому, что от отказа у тебя крыша начинает течь? Или кое-что другое подтекает?       В него действительно кое-что очень характерно упиралось.       – Я могу сказать, что тебе очень приятно сейчас, знаешь ли... – Ковальски запнулся, почувствовав, что ладонь Шкипера поползла вперёд. – Ты совсем поехал? Знаешь же, что с подчинёнными нельзя такое творить.       – А если очень хочется? – вкрадчиво выдохнул ему на ухо Шкипер, похоже, от давления крови внизу растерявший остатки совести и здравого смысла. А может, и взбесился от его спокойного тона. – Если они на это напрашиваются?       Он прижал ладонь к паху Ковальски, и последний опять дёрнулся. Было... странно; и неприятно, и противно, и жутко неудобно от такого положения – и вместе с этим он был доволен тем, что довёл-таки Шкипера до того, что у того и в самом деле крыша начала подтекать. Не то чтобы он желал таких последствий, конечно...       – Что, не знаешь, что делать? – насмешливо вопросил он, почувствовав, что дальше облапывания дело у Шкипера как-то не заладилось. – Конечно, будь я женщиной, ты бы уже попытался мне юбчонку задрать, но ты не знаешь, что делать с мужчиной... Очаровательно. Ты как будешь из положения-то теперь выходить?       Он мог бы поклясться, что раньше такие разговоры были табу. Он мог бы поклясться, что сейчас почувствовал пульсацию чужой крови, разгорячившейся от его слов, даже сквозь одежду обоих.       – Твой язык, Ковальски, когда-нибудь доведёт тебя до беды, – Шкипер подёргал его штаны, расстёгивая их, и он изумился: раньше, опять-таки, ему за подобные речи просто бы влетело (как минимум морально), а сейчас он даже не знал, чего ожидать. Следом ему сунули руку в трусы, и он изумился ещё больше. Шкипер так упорно лез в непознанные воды...       Тот взялся легонько, но настойчиво елозить сомкнутыми пальцами по его члену, раззадоривая его, и довольно хмыкнул, ощутив вполне объяснимые перемены.       – Хочешь же.       Теперь хмыкнул Ковальски, куда лучше знавший собственный организм, хмыкнул едко, насмешливо – и, уперев взгляд в стену, взялся думать об отвлечённых от ситуации вещах.       Шкипер недовольно засопел.       – Не-а, Шкип. Не возбуждает.       Стул резко развернули, и перед глазами у него появился наклонившийся к нему Шкипер, скользнувший пальцами на заднюю сторону его шеи: призыв смотреть в глаза, не иначе. Он бы, впрочем, и так смотрел: видеть взбешённого Шкипера было приятно. Прямо-таки мёд на сердце.       – Что ты хочешь? – спросили у него так тихо, что он едва расслышал, и он усмехнулся.       – Повышение или перевод. Забыл?       Шкипер сжал пальцами углы его челюсти, фиксируя на месте голову, и придвинулся ещё немного, словно раздумывал, не поцеловать ли его.       – Сейчас, Ковальски. Что ты хочешь сейчас?       – Отвали, – процедил он, и Шкипер, стиснув зубы, резко выпрямился; однако по нему было видно, что ответ у него не находился. – Терпеть не могу, когда мне в лицо лезут.       – А целуешься ты как?       – С закрытыми глазами, – буднично сообщил ему Ковальски, и Шкипер вдруг почувствовал себя так, словно его выбили из равновесия – словно весь мир вокруг сделался неправильным. И ведь не ругань, не отказ повиноваться – совершенно обычная фраза. Только в этих обстоятельствах он от Ковальски такого не ожидал. Это он того довёл, или у Ковальски независимо от этого в мозгах что-то щёлкнуло? То самое взросление, о котором у них недавно шла речь?       – Так что ты хочешь? – повторил он, цепляясь за эту фразу в попытке обрести почву под ногами.       Подобрав второе колено на стул, Ковальски скучающе облокотился об его спинку, раздумывая, что с ним сейчас сделают.       – Говорил же, что ты не знаешь, что со мной делать... интернет бы хоть сначала проштудировал, прежде чем лапы тянуть. Сейчас, во всяком случае, можешь подключить своё умение проводить аналогии и вспомнить, что мужчинам, помимо очевидных способов взаимодействия с ними, ещё делают минет.       Шкиперу понадобилось несколько долгих секунд, чтобы продраться сквозь сложную формулировку до последнего слова. И он тут же ощутил себя твёрдо стоявшим на земле. А ещё точнее – так, словно его об эту землю резко приложило.       – За бабу меня держать собрался?! – он схватил Ковальски за ворот, встряхнув для доходчивости. Боже, что только на него нашло, что он такое вопрошал... – Я тебе кто?       – Шки-ипе-ер, интернет. Та же википедия поможет тебе разобраться в вопросе.       – И не надо мне разбираться!       – Зачем тогда спрашивал?       Шкипер уставился на него, ощущая, что ему от ярости кровь бросилась в лицо, сразу миновав стадию бледности. Благоразумный Ковальски раньше промолчал бы, не став выводить его из себя. А сейчас...       А сейчас слегка порозовевший Ковальски ожидающе глядел на него, словно и в самом деле ждал, что он сейчас опустится перед тем на пол.       – А ты что думал? – добавил вконец обнаглевший Ковальски. – Что это только я стал бы делать? Я, конечно, понимаю... я даже поставил бы месячную зарплату на то, что ты хотел бы видеть меня внизу, причём всегда, однако...       – Нет! – взвыл Шкипер, резко развернувшись и направившись к двери, и он решил добавить ещё кое-что – для отложенных последствий; пусть Шкипер пораздумает над собственными желаниями.       – Все нормальные люди делают это друг другу.       Шкипер грохнул дверью так, словно собирался её вынести, и он перевёл дух, трогая щёки. Выносить гнев Шкипера один на один было сложновато, и у него обычно немного учащалось сердцебиение; сейчас же он ощущал себя почти взволнованным из-за того, насколько он обнаглел по сравнению с прежними временами, и пульс у него был ещё чаще. Интересно, что сам Шкипер сейчас подумал о его порозовевших щеках... хорошо бы, чтобы не придал никакого значения.       В следующий раз, как им со Шкипером довелось столкнуться, тот, поджав губы, отвёл взгляд. Вот и всё, почти весело подумал Ковальски. Скорее всего, прошение о переводе его отсюда уже было запущено в ход.       Однако ничего не случилось. Ни на следующий день, ни на последующий, ни через неделю, и вот тогда-то он вспомнил, что Шкипер изначально не собирался его отпускать. Идти и требовать этого ещё раз он не собирался: если на первый раз не получилось – вряд ли выйдет на второй... без перемены факторов. Поэтому он дождался аттестации – и сдал её блестяще. После чего, отказавшись от чисто символической баночки пива, улёгся отсыпаться.       Проснулся он почему-то сидя.       В следующий момент Шкипер заорал на него так, словно он впустил Джулиана в штаб-квартиру, да ещё и помог затащить внутрь акустическую систему.       – Ковальски!       – А?.. Громкость-то сбавь, я не глухой... – забормотал он, сонно жмурясь. – Скоро буду...       Вместо того чтобы оставить его в покое, его встряхнули – и, похоже, далеко не в первый раз.       – Ко-валь-ски! Подъём!       Он кое-как разлепил веки.       – Ты меня видишь? – вопросил его Шкипер. – Слышишь?       – Тебя сложно не увидеть и тем более не услышать, – Ковальски потёр глаза.       Шкипер с облегчением выдохнул.       – Наконец-то... Так, вы двое – руки в ноги и на разминку! Рико, ты за старшего.       Ковальски зябко повёл плечами, не особенно желая сейчас оставаться наедине со Шкипером. Он уже успел взглянуть на настенные часы и понять, что побудку он проспал.       – Что с тобой? – тихо и серьёзно спросил Шкипер, когда Рико с беспокойно всматривавшимся в него Рядовым ушли.       – А что со мной?       – Я не мог тебя разбудить. Когда я объявил подъём, ты проворчал, что сейчас встаёшь. Потом – что уже проснулся и встаёшь. Только ни черта ты не проснулся до нынешнего момента.       – А-а... – протянул Ковальски, раздумывая, как объяснить Шкиперу понятие «хроническая усталость», если тому на это было плевать. – А ещё что-то я говорил?       – Ты сказал что-то насчёт «говнюка паршивого», но я не разобрал, о ком именно ты говорил.       – Ясно.       Несколько мгновений тишины.       – Что «ясно», мать твою?! – взорвался Шкипер, схватив его за плечи. – Ты ничерта не слышишь, отвечаешь мне, не помня этого, а теперь тебе всё «ясно» без каких-либо разъяснений! Это не норма, Ковальски! Объяснись!       – А что тут объяснять? – тускло вопросил Ковальски. – Я устал. Я вымотался. Мозг должен дать организму отдохнуть, когда резервы заканчиваются, и плевать он хотел на всё остальное. Прямо как ты.       Шкипер, кажется, опешил.       – Та-ак... значит, говнюк паршивый – это я? – уточнил он почти ровно.       Ковальски пожал плечами.       – Я спросил тебя!       – Оставь меня в покое хотя бы на сегодня. Если ты ничего не понимаешь – или не хочешь понимать, что более вероятно, – если ты тупой, то я дам тебе подсказку: дай мне нормально отдохнуть.       – Если я что? – неверяще уточнил Шкипер.       – Тупой, – с отвращением выплюнул Ковальски, выбрасывая из себя вдруг нашедшийся в нём кусочек ненависти. Если этого не сделать, она будет его травить, если сделать – травить будет Шкипер... но выбирать было уже поздно. – Ты действительно тупой, если не слушаешь ни предупреждений, ни совести. Хотя о последнем, наверное, нечего и говорить.       – Ковальски... ты совсем охренел?       Он снова пожал плечами. В тихом голосе Шкипера почему-то не было ни гнева, ни ярости, ни холода. Только удивление... и ещё что-то странное, разобраться в чём он не мог, и даже не собирался этого делать.       – Я устал. Вот и всё.       Удивительно, но после этого его на целый день оставили в покое.       На следующий Шкипер появился у него. Теперь уж точно будем прощаться, подумал Ковальски, не поднимая взгляда; сделал он это только тогда, когда Шкипер приблизился к столу.       В глазах у того было что-то непонятное. Примерно так же Шкипер смотрел на него, спрашивая, чего он хотел... Неужели опять переклинило?       – Есть у меня ощущение, что ты всё делаешь для того, чтобы я взбеленился и послал тебя куда подальше, – негромко произнёс тот, и Ковальски чуть не хлопнул себя ладонью по лбу: действительно, переклинило... – Только вот я тебя никуда отпускать не собираюсь.       Ему пришли официальные результаты аттестации с рекомендациями, догадался Ковальски. Он мог точно сказать, что там было; там его выдвигали на рассмотрение к повышению.       – Знаешь, Ковальски, честность – хорошая вещь. Давай-ка будем честными друг с другом.       Обычно, когда произносилась эта фраза, она означала, что честным никто ни с кем не будет. Или как минимум что-то будет скрыто. Это Ковальски научился за жизнь понимать.       – Допустим. И что дальше?       – Ты ведь всё понял. И понял, что я хочу с тобой делать, особенно когда ты выделываешься. И ты не прекратил.       – И что? – устало спросил Ковальски. – Что дальше-то? Я-то ничего не хочу с тобой делать. И, кстати, быть честным – не значит избегать называть вещи их именами.       – Да ну? – Шкипер слегка склонил голову набок. – А у меня есть ощущение, что тебе так же нравится меня бесить, как мне нравится, когда ты со мной споришь. Давай лучше договоримся по-хорошему вместо хождения вокруг да около и мотания друг другу нервов.       Ковальски отправил ему долгий взгляд. Что Шкипер собирался делать?.. Попытается всё-таки завязать с ним интрижку? Шкипер-то мог: тот прекрасно знал, что ему польстило бы завести отношения со старшим по званию.       Он вдруг отчётливо понял, что по-хорошему не будет. Шкипер не хотел давать ему повышение, и поэтому по-хорошему не будет никак.       – Я уже говорил, чего я хочу, – негромко произнёс он, внимательно наблюдая за выражением лица Шкипера. В теории, можно было согласиться, чтобы именно что помотать нервы Шкиперу... хоть моральное удовольствие получить.       Хотя, если быть честным с самим собой, лицо Шкипера внизу уже доставило бы ему удовольствие, выходившее за рамки морального.       – А без этого ты никак не хочешь?       – А ты что, не хочешь сам? – он перешёл на вкрадчивый, практически интимный тон, насмешливо щурясь. – М-м? Шкипер?       Зрачки у Шкипера, непроизвольно наклонившегося к нему, слегка расширились. Что-то тот себе представлял, судя по затянувшейся паузе. Ну, либо у Шкипера окончательно потечёт крыша, либо благоразумие возьмёт верх. К первому ещё было куда толкать...       – Хочешь?       – Никаких лишних движений с твоей стороны, – хрипловато произнёс Шкипер. – Ты меня услышал?       – А то что? – Ковальски прищурился ещё немного. Он знал, что взгляд у него сейчас буквально смеялся, и что этим можно было так взвести Шкипера, что тот ещё с десяток минут не в силах будет успокоиться.       – Зубы у меня ещё на месте, – предупредил тот. – Осторожнее.       И, выпрямившись, оценивающе поглядел на стол, а потом присел. Ковальски взялся за подлокотники стула, собираясь немного отодвинуться, но на него рыкнули из-под стола:       – Сидеть!       Не хочет, чтобы я его видел, сообразил Ковальски, усевшись поудобнее. Забавно...       Его брюки расстегнули, и он внезапно осознал, что с ним сейчас действительно будут что-то делать. И кто! Да ещё где! У него аж кровь толкнулась вниз, облегчая Шкиперу задачу. Или не облегчая: так-то тот мог сказать, что ничего он не хотел, и просто уйти, скорчив оскорбленную невинность.       Шкипер тем временем высвободил его член из трусов – и без каких-либо прелюдий сунул в рот. Ковальски аж дрожь пробрала от внезапной смены среды. Тепло... почти горячо. И крайне приятно. Он машинально потёр плечо Шкипера коленом, выражая это самое приятно, и его вдруг выпустили.       – Ноги успокой, – буркнул Шкипер почти что обычным командным тоном.       – Шкипер, – протянул он недовольно. – У меня, как у нормального человека, есть потребность выразить отношение к тому, что происходит. Обратная связь называется. Слыхал о такой?       – Я что-то недоходчиво сказал? – донеслось из-под стола, и Ковальски едва не рассмеялся. Ограничить зрительный контакт, чтобы хотя бы пытаться командовать в таком положении... даже зная о том, что оттуда обычно просили. Да, нужное делалось и так, и так, но форма запроса... что ж, Шкипер был Шкипер. Просить было не в его стиле. – Для связи слова есть. Давай-ка, поговори со мной, детка. Ты это прекрасно умеешь.       – А тебя разве не бесит, когда я треплюсь? – переспросил Ковальски, сразу же после этого поняв, для чего ему велели болтать: Шкипер собирался как минимум развлечься его интонацией и паузами. Можно было, конечно, чисто в рамках контрмеры устроить тому концерт и послушать уже Шкипера, которого переклинило бы ещё больше, но после этого ему будет неудобно смотреть самому себе в глаза.       Ответа он ожидаемо не получил: Шкипер опять взялся за его член. Делать этого тот, естественно, не умел, но выражение «сосать», похоже, воспринимал буквально, и действительно посасывал его, как будто дорвался до давно вожделенного леденца.       – Говори! – напомнил ему Шкипер, ненадолго оторвавшись, и он прикусил губу. Он настолько смешанные чувства испытывал, что того хотелось просто оттолкнуть; о каких тут разговорах могла идти речь...       Мозг с отвращением выбросил на берег напоминание о женщинах, и его это резко отрезвило, словно его окатили холодной водой. И в самом деле, не отбивай у него Шкипер всех женщин, он мог бы получать сейчас то же самое от кого-то, кто нравился бы ему куда больше, не говоря уже об умении. Ну, я тебе устрою, мысленно пообещал себе Ковальски.       – Во-первых, полегче. Ты уже перебираешь, это не очень приятно.       Шкипер без возражений перестал напирать, и по нему пробежали мурашки. Вот это уже было очень даже хорошо...       – Славно. Вот теперь ты на верном пути.       – Ковальски! – возмутился Шкипер, не выдержав.       – Молчи и занимайся делом, – Ковальски потихоньку начал наглеть. Опять-таки, одно из двух: либо он выведет Шкипера из себя, и к нему больше не подойдут (что было бы замечательно), либо он просто оттянется по полной программе. – Сам на это подписался, я тебя ни за язык не тянул, ни за руки не держал. Как и... – он сглотнул, смачивая пересохшее горло. – Как и на мои разговоры. Сам просил!       Шкипера даже последний крючочек не зацепил. Однако Ковальски почувствовал, что тот начал повторять движение, на котором у него в горле и пересохло. Неужто настолько хотел послушать его запинавшегося?       – И вот что ты хотел получить от... моих слов? – продолжил он, незаметно взявшись за стол. Либо у Шкипера во рту вдруг сделалось жарче, либо у него так кровь разгорячилась... скорее, последнее. В последнее время он ловил себя на том, что процесс выбешивания Шкипера доставлял ему определённое удовольствие. – М-м? Хочешь меня... слушать? Вылавливаешь паузы? Хочешь самолюбие своё потешить, бессовестный ты...       Он прикусил губу, пережидая те несколько секунд, пока у него перехватило дыхание.       – Кто?       – Сам... знаешь.       У него снова перехватило дыхание – от намёка на строгость, который Шкипер едва-едва сумел из себя извлечь, и от специфической нотки в голосе, которую он умудрился расслышать. Вот это было очень интересно...       – Нравится меня слушать, Шкип, а? А может быть... может быть, тебе вообще всё это нравится? И говорить... тебе нужно было, чтобы я говорил для того, чтобы я отвлёкся и не понял, что ты там и сам... в восторге?       На это ему почему-то не ответили.       – Что молчишь, Шкипер? Я угадал? Чем ты там ещё... занимаешься?       Снова тишина. Но ему почему-то показалось, что Шкипер притих. Эх, заканчивалось у него дыхание на нормальные разговоры, но ещё чуточку он, чёрт побери, из себя выжмет...       – Не думал, что ты воспринимаешь буквально... насчёт сосать... это ещё ладно... но чтоб про дрочить в уголочке...       Бессловесно зарычав, Шкипер толкнул стул и выбрался из-под стола, взъерошенный, раскрасневшийся, с совершенно ошалевшим взглядом... Понятно, почему женщины так тащатся, подумал Ковальски почти безмятежно, несмотря на то, что в остальном угрожающий вид нависшего над ним Шкипера мог неслабо пощекотать нервишки.       А потом Шкипер опустился на пол, с видимым удовольствием распрямил спину, и опять уткнулся между его ног; плечи у него рвано задёргались, словно тот что-то торопливо расстёгивал на себе... а потом одно из них тихонько размеренно задвигалось, полностью выдавая текущее занятие своего владельца.       Ковальски ошалело ухмыльнулся, запрокидывая голову. Кто бы знал... интересно, это Шкиперу и в самом деле нравилось, или тот настолько желал получить ответную услугу, что от одного предвкушения так взвёлся?       – Говори, – хрипло потребовал у него Шкипер в перерыве.       – Что, нравится мой голос?       Тот угукнул. Несколько мгновений Ковальски раздумывал над тем, не послышалось ли ему, а потом, испытав непривычную по отношению к Шкиперу тягу поощрить честность, потянулся к тому, касаясь волос, и его тут же поймали за запястье.       – Ага, конечно. Только у меня обе руки свободны... в отличие от тебя.       Он зачесал слегка растрепавшиеся волосы Шкиперу, невзирая на поднятый на него предупреждающий взгляд, и коротко огладил, сразу же убрав руку: жутко захотелось потянуть. Так, чтобы аж в глотку головкой упереться... ох, после всего – посмотрел бы он, как Шкипер его членом давится. Но это уже было из разряда фантастики.       Впрочем, картинка, нарисованная ему воображением, довела-таки его до околопикового состояния, и он хрипло предупредил:       – Ещё полминутки, и я всё. Пусти.       Прикрывший глаза Шкипер вообще не отреагировал, словно и не услышал, и он даже не стал повторять; предупредил – и достаточно.       После первой же вытолкнутой порции спермы ничего не случилось, а вот после второй Шкипер вздрогнул, словно очнувшись, и отодвинулся, тяжело дыша и морщась.       – Ну, как бы, да, не райский нектар, – отозвался на его выражение лица Ковальски, расслабленно откинувшийся на спинку стула. – Мог и заранее догадаться.       Шкипер взглянул на него так, словно не понимал, почему вообще тут находился.       – Раковина там, – указал Ковальски в противоположный конец лаборатории. – Можешь и полотенце взять. Оно, правда, не первой свежести...       Молча поднявшийся на ноги Шкипер туда и направился. Полоскался тот долго, так что Ковальски успел кое-что обдумать; в частности, то, что было делать дальше. Делать минет Шкиперу он вообще не хотел: памятуя зашкаливающее у того желание доминировать – мало ли к чему могли принудить...       Когда Шкипер доплескался, он поднялся, собираясь привести и себя в порядок. А вот когда он оглянулся, отмывая ладонь, прежде предусмотрительно подставленную под головку члена, Шкипер сидел на его стуле, взявшись за опущенную вниз голову. Ого, подумал Ковальски, даже не зная, что по этому поводу думать ещё. Может быть, сейчас стоило и вовсе вытереть руки и тихонько уйти от греха подальше...       Шкипер сидел, уставившись в пол, на котором совсем недавно протирал штаны на коленках, и пытался понять, почему случившееся вообще случилось. В какой момент у него отключился мозг? Зачем вообще нужно было понукать Ковальски говорить, когда тому следовало бы заткнуть рот? Этот чёртов голос транслировал незаметную долю яда, токсина, от которого начиналось просто какое-то помутнение рассудка, и он уже прекрасно знал, что лучше было не слушать Ковальски, чтобы не попасться... так какого, мать его, чёрта?       – Ковальски... поди-ка сюда.       Вытиравший руки Ковальски немного помедлил, снова бросив взгляд через плечо. Сейчас по внешнему виду Шкипера сказать ничего нельзя было.       – Что? – спросил он, приблизившись, хотя, рассмотрев выражение взгляда Шкипера, уже начал догадываться, что.       – Ближе. Ну? – тот раскрыл ладонь кверху, но он не стал обманываться и касаться её. – Ты там кое-что говорил насчёт «друг другу», так что давай. Вперёд... и вниз.       – Сейчас? – переспросил Ковальски, кое-что уже сообразивший.       – Сейчас! Когда ж ещё? Давай, на пол!       Ковальски слегка наклонился, глядя ему в глаза.       – А я не хочу, – спокойно сообщил он.       – Ты обещал! – возмутился Шкипер. – Говорил же!       – «Говорил» не равно «обещал». Мало того, я не буду здесь. Не собираюсь я этим заниматься где попало. Хочу как все нормальные люди: чисто и в кровати.       Шкипер попытался поймать его за ворот, но он, уже этого ожидавший, успел отпрянуть.       – Ты мне условия выдвигаешь? – тот нехорошо прищурился.       – А ты не пришёл со своими условиями?       «Либо соглашайся, либо ничего не будет», – без труда прочёл Шкипер во взгляде Ковальски. Его это чуть не взбесило, хотя он чувствовал, что вроде как было честно...       – Допустим, – процедил он. – Что тебе ещё будет угодно?       Яд пропал впустую, потому что Ковальски потянулся к нижнему ящику стола, где у него были сложены сувениры с некоторых их заданий, и извлёк оттуда наручники. Настоящие. Само обладание этой вещью доставляло ему некоторого рода удовольствие.       Выражение лица Шкипера, перед глазами которого закачалась расстёгнутая дужка, доставило ему ещё большее.       – И кого из нас ты собрался пристегнуть?       – Ну, не себя же. Я же сказал: чисто. Без твоих замашек.       Шкипера очень невовремя снова утащили на глубину размышления о том, почему же, всё-таки, всё так получилось. Вроде был в своём уме, вроде и понимал, что делал и для чего именно (и, самое-то главное, где и чем следовало ограничиться), а так пошёл на поводу, как, наверное, даже Рядовой не ходил...       – Да ты манипулятор, Ковальски...       – И что? – сложив руки на груди, тот прислонился к столу, спокойно глядя на него в ответ. – Люди с большей охотой делают то, что им нравится или хочется сделать, чем из-под палки.       – Да ну? А насколько я помню, тебя раньше всё устраивало. Что ж ты ко мне пошёл, раз у меня всё из-под палки?       – Не перекручивай. Не всё.       Шкипер прищурился сильнее, вцепившись взглядом Ковальски в лицо. Тот покачивал свободно висевшим браслетом наручников, и эта вещь, неуместная здесь, отвлекала его внимание на себя, тускло поблёскивая. И Ковальски специально это делал.       Что из того, что он делал сам, было результатом его собственного заскока, а что – делом рук Ковальски?       – Ты видишь сам, – спокойно продолжил тот. – Я не выгляжу человеком, сразу внушающим уважение и страх. И, в отрыве от званий, далеко не у всех возникает желание повиноваться моим приказам. К тебе я пошёл, потому что ты внушал. И потому что у тебя никому не позволено никого задирать. Кроме тебя самого, разумеется, но уж начальство потерпеть можно. А теперь я вырос, Шкипер. Теперь мне не нужно крыло, теперь я умею справляться сам.       Подводит к тому, что собирается уходить, сообразил Шкипер. Снова. Но зачем? Ждёт, пока ему и в самом деле не покажут на дверь? Или... Чёрт. Стервец просёк, что я очень не хочу его отпускать, догадался он. И собрался права качать.       – Что ты хочешь? – резко спросил он, по привычке собравшись просто надавить и задавить. – Тебя тут никто не ущемляет, лаборатория есть, время на неё есть, чего ты ещё хочешь? Вертеть ты мной не будешь.       Вместо того чтобы изобразить всем лицом ехидное выражение, так и говорившее «ой, а что тогда только что было?», чего Шкипер отчасти ожидал, Ковальски стиснул зубы, выпрямившись во весь рост, и медленно, позвякивая в наступившей тишине каждым звеном цепочки наручников, положил их на стол, не сводя с них взгляда.       Шкипер вдруг почувствовал себя так, словно его здесь не было. В конкретный момент времени его для Ковальски не существовало, и это ощущение принесло ему настолько сильный дискомфорт, что он чуть не заёрзал на стуле; он так привык, что Ковальски всегда на него реагировал, что ему показалось, будто его в чём-то обделили.       А затем на него обрушилось внимание, которого он ждал. К нему подступили немного ближе, и ему пришлось поднять голову, чтобы взглянуть на Ковальски, сделавшегося ещё выше обычного, в глаза. Тот наклонился, словно позволяя рассмотреть себя, и до Шкипера вдруг дошло: вот это – Ковальски в ярости. Не злой и громко ругающийся неизвестными даже ему научными завёртами, не сердитый... Ковальски по-настоящему в ярости.       Господи, как красиво, подумал опешивший Шкипер, просто рассматривая и пытаясь запомнить.       – Не ущемляют, значит, – негромко выговорил бледный Ковальски, глядя на него колючими, посветлевшими глазами-льдинками. – Скажи-ка, хорошо было с Дорис? С Евой? С – навскидку, потому что мне считать уже тошно, – ещё дюжиной женщин, которых ты у меня отбил? С каждой, сука ты паршивая? Стоило оно того?       До Шкипера, пребывавшего в ступоре, не сразу дошло, что только что прозвучало в тихом, плавно лившемся голосе Ковальски. И момент возмутиться он упустил. Но вот так в глаза назвать его сукой, да ещё совершенно спокойно... и это благоразумный Ковальски, не позволявший себе ничего и за глаза...       У него возникло такое ощущение, словно над ним надругались. Каким-то непонятным образом, но надругались.       – Ковальски... нельзя просто так взять и...       Тихий голос Ковальски без труда перекрыл его собственный, ослабший от шока, и беспрепятственно полился дальше:       – Нельзя просто так взять и увеличить кому-то нагрузку за озвученные рекомендуемые пределы, а потом изъявлять недовольство по поводу естественным образом проистекающих из этого проблем.       Он ещё и способен так формулировать, подумал Шкипер, продолжая пялиться. Чёрт уже с ним; со всем – где он ещё такое увидит...       – Если ты не законченный идиот, ты её снизишь, потому что на данный момент ты так и выглядишь. И если тебе кто-то нравится, наверное, нужно делать что-то другое, а не пялиться, нагружать сверх меры и трахать конкуренцию, представляя этого кого-то у себя на столе.       Шкипер взял самого себя за запястье, поймав себя на желании потянуться к Ковальски, усадить к себе на колени и хорошенько так, со вкусом облапать. У него аж напряглось всё внизу от этого желания.       – А вот это, – выпрямившись, Ковальски сгрёб со стола наручники и упрятал их обратно в ящик. – Будет лежать и никуда не пропадать, как некоторые документы. Это уже личная вещь.       – А то что? – протянул Шкипер, очнувшийся, когда Ковальски сдвинулся с места.       Ковальски бросил на него взгляд из-под ресниц.       – Увидишь.       И вышел.       Шкипер остался переваривать всё увиденное и услышанное. Раз уж Ковальски буквально сам признался в манипулировании... что из этого могло быть произнесено с умыслом? Хватило бы тому на такое самообладания? Или ему сейчас выговаривали без всякой задней мысли?       Интересно, как Ковальски угадал про стол...