Расследование Реймонда Марлоу.

      Берта снова подняла руку к двери и только собиралась в очередной раз постучать, как вдруг услышала за дверью легкие шаги. Она замерла, затаила дыхание и лихорадочно соображала, какие слова следует сказать в своё оправдание.       — Кто там? — спросил кто-то зло и настороженно.       У Берты сердце упало в пятки.       — Я… я сиделка, которую вы ждёте. Я никак не могла приехать раньше.       — Вы явились слишком поздно, — ответил недовольны голос.       — Транспорт опоздал на три часа из-за тумана. Я знаю, что вам нужна сиделка. Но я не винова… — Голос у Берты сорвался, она не могла говорить. Ей вдруг показалось, что от её услуг откажутся. Но тут она услышала шебаршения и дверь открылась.       — Входите, — пригласил её ворчливый голос. — Постарайтесь не шуметь. Больная спит. Если она проснется, то не заснет до утра. Поставьте сумку на пол, пока я буду запирать дверь.       Человек довольно долго возился у двери, а у Берты на душе было неуютно и тревожно, почти так же, как снаружи, у стен этого дома. Ей вдруг захотелось отказаться от всего и убежать.       Прихожая освещалась только свечой в руках у мужчины, бросавшей слабый свет на стулья, столик и вешалку. Язычок пламени колебался, и черные тени плясали по стенам, подпрыгивал до потолка. На столике лежали письма, адресованные Пшемко Гайосу. Человек быстро сгреб письма и сунул в карман, словно боясь, что Берта их возьмет.       — У меня столько хлопот с больной, что я забросил все свои дела, — заметил он, усмехнувшись. — Сейчас, как я вам уже сказал, больная спит и не будет нуждаться в уходе всю ночь. Я не ждал вас так поздно и уже обо всём позаботился. Возьмите свою сумку. Я покажу вам вашу комнату. Вы, думаю, устали и хотите спать.       — Я готова выполнять свои обязанности, — тихо сказала Берта, с трудом скрывая разочарование довольно странным приемом.       Она продрогла от ночной сырости, не ела с самого утра, а мрачная обстановка этого дома совсем испортила ей настроение. Здесь царил могильный холод, не было ни огня в очаге, ни свечей в комнатах. Ей подумалось, что нет тепла и в сердцах людей, которые здесь живут.       Может быть, утром ей все покажется иначе, но в те минуты тишины и холода этого, казалось, необитаемого дома действовали на нее угнетающе.       — Вы очень молоды, совсем девочка, — сказал Пшемко, прерывая мысли Берты.       Она быстро обернулась и ответила:       — Во-первых, вы не просили направить вам старушку, а во-вторых, кроме меня, некого было послать.       — Ладно, не обижайтесь. Я только опасаюсь, что уход за такой больной, как моя жена, не по силам столь юной медичке, как вы.       Он приблизился к ней со свечой, и Берта смогла его рассмотреть. Лет ему было под сорок, лицо скуластое, бледное. Рот небольшой, губы лиловые. Голова почти лысая, брови тонкие, глаза сверкающие. Свечу сжимали большие костлявые пальцы. Взгляд Берты скользнул по его крупной мохнатой руке, и она невольно поёжилась, а мужчина спросил:       — Вам холодно?       — Нельзя ли… попросить чашечку чаю? Я сама приготовлю, вы только скажите, где это можно сделать. В поездке мне не удалось поесть.       Пшемко повернулся спиной к Берте и стал подниматься по лестнице, ступая легко и бесшумно. Поднявшись на второй этаж, он пошел на цыпочках, всем своим видом показывая, что надо соблюдать абсолютную тишину.       Берту удивило, что он отвел ей комнату на самом верху, а не внизу, ближе к больной. Словно угадав ее мысли, он сказал:       — Я хочу, чтобы вы спокойно отдыхали в те часы, когда больная не нуждается в медицинском обслуживании. Если вы поселитесь рядом с ней, она вам не даст покоя. Конечно, не нарочно, не для того, чтобы вам досадить… — Его голос постепенно становился мягче и естественнее. — Вы поймите, она — нервнобольная… Надеюсь, ваша директриса предупредила вас об этом.       — Да, она сказала, что у нее не в порядке нервы.       — Поэтому я и удивился, что ко мне направили такую юную сиделку. Нужен опыт, чтобы ухаживать за такой пациенткой, как моя жена.       Постояв, они пошли дальше. Пшемко продолжал говорить на ходу:       — Я хочу вам кое-что объяснить… Врач затрудняется поставить диагноз и точно определить болезнь моей жены. Говорит, что, кроме сердца, ей не на что жаловаться. Но она всё время находится в подавленном состоянии. Хотя для этого нет никаких причин. Детей у нас нет, в деньгах недостатка не испытываем… — Тут он поспешно добавил: — Конечно, приходиться экономить, ведь болезнь Амелии требует больших расходов. Смешно сказать, но её раздражает всё на свете, она томится от скуки… Амелия не опасно больная, но постоянно сама себя терзает. Её самая большая беда в том, что она постоянно о чем-то думает. Это — худшее, что может делать женщина. Достаточно того, что думать приходится мужчинам, которые правят жизнью. Если женщина слишком много думает, она может сойти с ума. Она начинает вспомнить прошлое, перебирает каждую мелочь, и в результате ей в голову лезут всякие небылицы и во всем видится что-то подозрительное. Нечто подобное, мне кажется, и происходит с моей бедной женой.       Наконец они остановились перед какой-то дверью, и Пшемко вставил ключ в замочную скважину. Эта каморка предназначалась, вероятно, для прислуги в те времена, когда строился дом, — лет сто назад. Потолком служил скат крыши а в глубине узкой комнатушки виднелось круглое окно.       Утром Берта разглядела свое убогое, заваленное хламом жилище со старыми стульями и кроватью.       — Думаю, здесь вам будет удобно, — сказал Пшемко, поглядел на стены, оклеенные обоями в розовых цветочках. — Мы живем небогато. К сожалению, моя жена не хочет смирится с таким положением вещей. У Амелии странные представления о жизни и о наших материальных возможностях, я с ней не согласен и не понимаю, что она хочет. Вы тоже не обращайте внимания на ее россказни и выдумки. Если требовать от жизни больше того, что жизнь может дать, рано или поздно почувствуешь себя несчастным человеком и захочешь обвинить в своей беде другого человека… который вовсе не виноват. Я надеюсь, вы меня поняли.       — Нет, не совсем, — медленно ответила Берта. — Вы хотите сказать, что ваша жена сумасшедшая?       — Нет, нет, вовсе нет. Просто ее губит черная меланхолия. В прошлом году она хотела покончить жизнь самоубийством. Никаких поводом для этого не было, но всякий пустяк приводил ее в отчаяние, самая маленькая неприятность представлялась ей трагедией. Если, например, сосед с ней на улице не поздоровается, она уже считает, что он ее ненавидит и презирает. Если ей хочется иметь какую-то вещь, которую я не в состоянии купить, она говорит, что я над ней издеваюсь. Она вбила себе в голову, что этот дом ее подавляет и угнетает. Но вы же видите, что у нас самый обычный дом. А она ничего не видит и ничего не хочет понимать. Пишет письма людям, которых и в живых уже нет… Сплошной бред!       — К ней никто не приходит в гости? Ей, наверное, очень скучно и страшно сидеть здесь одной.       — Она отпугнула всех приятельниц и знакомых. Ей все время казалось, что они против нее что-то замышляют, и не стеснялась им об этом говорить. Понятно, что все ее оставили. То же самое случилось и с прислугой. Если Амелия замечала хоть палинку в комнатах, если серебряная посуда не была начищена до блеска, она ругала прислугу на чем свет стоит. Конечно, служанки у нас не задерживались. Меня она сделала своим домашним рабом… А мне ведь надо ещё и деньги зарабатывать. Знаете, я все-таки доволен, что вы пришли. Даже не плохо, что вы так молоды. Вы, думаю, сумеете развлечь Амелию. Недавно ее навестила соседка, но жена наговорила ей дерзостей и выгнала.       — Кто знает, может быть, я ей точно не понравлюсь, — сказала Берта.       — Но вас ведь учат в академии, как надо общаться с пациентами. Разве что… Амелии взбредет в голову какая-нибудь новая причуда… Она вообще-то предпочитает общаться со старухами… Но вы не обращайте внимания на ее выходки. Если вам удастся убедить ее, что она не так больна, как ей кажется, и заставить ее встать с постели, вы сделаете больше, чем самый лучший маг со всеми его заклинаниями.       — У вашей жены есть родственники? — поинтересовалась Берта.       — Амелия никого не любит, — хмуро ответил Пшемко. — Но вместе с тем ей нравится каждому что-нибудь обещать за счёт другого. И она бывает очень рада, если ей удастся поссорить своих близких… Я не зря предупреждаю вас обо всём этом. Будьте начеку. Вот ещё о чем я вас попрошу. Вы сами знаете, что не все люди богаты. Постарайтесь внушить ей, что она не должна считать себя несчастной, если у нас нет лишнего орена. Я буду и дальше стараться убедить Амелию, что далеко н у всех женщин есть такой муж, как я, который зарабатывает, в общем, неплохие деньги. А вы попробуйте уверить её, что ей живется гораздо лучше, чем многим женщинам, и тогда мы поможем ей сделать первый шаг к выздоровлению.       Когда Берта стояла у таверны в ночном тумане, ей было неприятно и жутковато; когда ее вел по пустым улицам таинственный Вит, ей иногда становилось страшно и хотелось скорее укрыть в гостеприимном дому, но теперь ее душу вдруг охватил такой панический страх, что ей чудились впереди самые немыслимые опасности. Этот мрачный, промозглый дом внушал ужас, этот непонятный говорливый человек был страшен, но больная, которую она ещё не видела, почему-то заранее вызывала у неё жалость.       Берта готова была думать, что Амелия Гайос в самом деле сумасшедшая и даже может поджечь дом. Но что-то подсказывало девушке, что Пшемко мог сам довести свою жену до помешательства.       Берта вспомнила про Вита и обрадовалась, что он придет сюда на следующий день. Она его, правда, совсем не знала, но, по крайней мере, он был вполне нормальный человек.       В этом сумрачном доме, где обязательно должны были жить летучие мыши, обитали какие-то странные люди. Берте казалось, что и жена и муж — оба не совсем в своем уме. Она невольно вздрогнула.       — Тебе холодно? — спросил Пшемко, вдруг обратившись к ней на «ты» и бросив взгляд на камин, где не было ни одного поленца. — Выпьешь горячего чая и согреешься. Надеюсь ты захватила с собой чай? Чего молчишь? Ну, ладно. Я дам тебе на заварку. И сам попью с тобой чай. Пойду поставлю чайник.       Он шагнул к двери и снова обернулся к молчавшей Берте.       — Не забывай гасить свет, — и протянул ей подставку для трёх свечей, — С тех пор как моя жена заболела, я сам веду хозяйство. Хорошо ещё, что соседка помогает. Не задерживайся здесь и быстрее спускайся вниз. Понятно? Ни в коем случае не разбуди Амелию. Надень свои ночные туфли. Да, обязательно надень туфли…       Он криво усмехнулся, кивнул Берте и тихо прикрыл за собой дверь. Ей почему-то подумалось, что этот человек не очень-то обеспокоен болезнью жены, хоть и заботиться о ее спокойном сне.       Берта пять минут стояла, не двигаясь с места, и разглядывая стены каморки. Потом взглянула на свою сумку. Ее так обескуражил такой неласковый прием, что она достала из сумки только самое необходимое: мыло и расческу.       У стены стоял умывальник. Подойдя ближе, Берта увидела, что умывальник покрыт паутиной и толстым слоем пыли.       — Интересно. Он ждал сиделку, а ни о чем не позаботился. В этой комнате, наверно, сто лет никто не убирался, — пробурчала Берта. — Впрочем, служанки-то у них нет, а больная, как он говорит, не встает с постели…       Вспомнив про чай, она спускаться по лестнице и вдруг остановилась как вкопанная: откуда-то доносились тихие жалобные стоны. Берта прислушалась. Ведь Пшемко сказал, что его жена спит, и ее нельзя тревожить.       «Наверно, она стонет во сне», — подумала Берта. Однако любопытство взяло верх, она тихонько подошла к комнате больной и приоткрыла дверь.       Перед ней была большая, заполненная тяжелой старинной мебелью комната, тускло освещенная свечой. Окна были наглухо задернуты тяжелыми занавесями. У одного из окон стоял широкий письменный стол. Рядом с массивной деревянной кроватью, где лежала Амелия Гайос, находился ночной столик, сплошь уставленный пузырьками с лекарствами.       Несмотря на царивший в комнате полумрак, Берта сразу же поняла, что женщина страдает не выдуманной, а самой настоящей болезнью. У нее были бледные впалые щеки, дыхание тяжёлое, пульс не ровный (Берта инстинктивно тотчас взяла ее за руку), широко раскрытые глаза горели.       Берте показалось, что больная пытается произнести какие-то слова. Но язык ей не повинуется. Будто бы женщина крепко спала после дозы снотворного, а теперь не может прийти в себя. Берта осмотрела столик с лекарствами и нашла флакончик с надписью, где значилось «Снотворный мак». На флаконе также было написано, что надо принимать по одному глотку на ночь. Берта поставила флакон на место и обернулась к больной.       Взгляд Амелии стал уже более осмысленный, тихий голос с трудом произнес:       — Вы кто? Я вас… никогда не видела.       — Я только что приехала. Опоздала из-за тумана. Вам что-нибудь надо?       Темные глаза Амелии Гайос оглядели комнату.       — А где другая? — спросила она. — Вы знаете, о ком я говорю.       Берта не знала, о ком идет речь, но ответила, чтобы успокоить свою пациентку:       — Она ушла и больше не вернется.       Больная повернула голову на подушке и сказала:       — Вернется. Как только я уйду, она вернется.       — Нет, успокойтесь, здесь только я, — говорила девушка. — Вы что-нибудь хотите?       Глаза больной раскрылись во всю ширь.       — Да, да. — она схватила Берту за руку. — Я хочу видеть Матеуша, — она судорожно вздохнула. — Я должна увидеть Матеуша…       Больная задыхалась. Берта пообещала:       — Я его обязательно позову. — Она вспомнила, что на письмах, лежавших на столике в прихожей, стояло имя «Пшемко Гайос». Значит, Амелия звала не мужа, кого-то другого.       Амелия отпустила руку Берты и, слабо махнув в сторону письменного стола, пробормотала:       — Там…       Берта подошла к столу, выдвинула средний ящик и спросила:       — Вы хотите, чтобы я отсюда что-то взяла?       Обернувшись, она увидела, что женщина возбужденно машет рукой:       — Да, да… Только осторожно… Иначе мой муж…       — Я понимаю.       Значит, Пшемко Гайос о чем-то не должен знать. Смутная мысль о том, что в этом доме творится нечто странное, еще более укрепилось в сознании Берты.       — Записная книжка… С адресами… в верхнем ящике, — глухо проговорила больная. — Ему… не… говорите.       Берта нашла записную книжечку в темно-красном кожаном переплете и снова подошла к постели, не задвинув ящик стола.       — Матеуш… — совсем тихо прошептала больная. — Найдите его… Прошу вас…       — Я постараюсь, — сказала Берта, сунув книжечку в карман своего передника.       Лицо больной вдруг исказилось в гримасе, и прерывающимся шепотом она попросила:       — Воды…       Казалось, она вот-вот потеряет сознание.       Берта схватила стакан и графин с водой, стоявшие на столике у кровати. Стакан был такой грязный, что ей стало тошно. Воду в графине тоже, должно быть, давно не меняли. Берта всегда думала, что комната, где лежит больной, должна содержаться в абсолютной чистоте, даже если в остальных комнатах беспорядок. Ее первым желанием было сполоснуть стакан и налить свежей воды в графин, но больная, наверное, очень хочет пить, и потому Берта поспешила к постели и поднесла стакан с мутной водой к губам Амелии.       В этот миг дверь за спиной Берты распахнулась, и послышался визгливый голос:       — Это ещё что такое?       Пшемко Гайос вошел в комнату и зло уставился на Берту:       — Медичка, я не велел тебе входить к больной и будить ее. Теперь она всю ночь не даст нам спать.       — Она сама проснулась и заговорила, — стала оправдываться Берта, стараясь держаться спокойно. — Ей захотелось пить.       — Просто она разговаривала во сне как обычно, — сказал Пшемко, скользя взглядом по комнате. — Кто открыл стол? — вдруг крикнул он.       — Ваша жена попросила меня взять оттуда одну вещь.       — Какую вещь? — угрожающе прошептал Гайос.       Берта взглянула на испуганное лицо больной и ответила:       — Я не поняла. Надо у нее узнать. — И, обернувшись к Амелии, спросила: — Вы можете сказать, что вам нужно?       Мужчина поспешно подошел к столу, захлопнул и запер ящик. Ключ положил в карман.       — Девочка, я тебя предупреждал: моей жене каждую минуту что-то нужно. Она сама не знает, чего хочет. К ней надо относиться как к ненормальной. — Он говорил громко и раздражённо, совсем не заботясь о том, какие впечатления произведут на больную его слова. — Она просит всякую ерунду или вещь, которую давным-давно сама выбросила.       Берта опустила руку в карман передника и успокаивающе взглянула на Амелию. Немного помолчав, добавила:       — Извините, пожалуйста. Но, может быть, мне все-таки остаться с ней на ночь?       — Если ты останешься, она тебя замучит бесконечными просьбами. Да и лучше ей быть одной. Если ей не с кем говорить и некому приказывать, она успокаивается. Я сам посижу с ней, пока она не заснет… Она, кажется, уже засыпает… Мы можем вместе уйти.       Пшемко положил свою волосатую руку на плечо растерявшейся Берте и добавил:       — Вот что, медичка. Тебе надо меньше суетиться, если хочешь мне помочь. Нечего волноваться. Моя жена сейчас сладко уснет… Она всегда что-нибудь просит, а потом оказывается, это ей вовсе не нужно. Пойдем. Выпьешь чаю и ляжешь спать. Я немного посижу с ней. Если надо будет, я тебя позову. Не спорь со мной. Ты не можешь дежурить по двадцать четыре часа в сутки. Завтра утром приступишь к работе. Посидишь с ней несколько часов подряд, сама будешь рада поспать и отдохнуть.       Он вытолкал Берту за дверь, а сам вернутся к кровати послушать, о чем шепчет жена, которая что-то бормотала в полузабытье. Скоро он вышел из комнаты и присоединился к Берте, которая ждала его у лестницы.       — Не беспокойся, если не поймешь болтовню моей жены, — говорил он. — Амелия несет всякую чушь. О чем она тебя просила?       — Чтобы я что-то взяла из стола.       — Она сказала — что?       — Нет, — твердо ответила Берта.       — Хорошо, что я запер стол на ключ. В следующий раз моя супруга заставит искать что-нибудь под ковром на полу. Ну вот, ещё несколько шагов, и ты сможешь выпить чашечку чаю, тебе понравится.       На столе стоял чайник и две чашки.       — Я тоже выпью, — сказал Пшемко. — Подай мне вон ту чашку, сама устраивайся поудобнее. Располагайся, как дома.       Берта, однако, чувствовала себя очень неуютно и не могла отделаться от чувства смутной тревоги. Она подола ему чашку, придвинула к себе вторую и с удовольствием отхлебнула горячей желтой воды. Ей почему-то было очень жаль несчастную больную, которая одиноко лежала в комнате на втором этаже. Путь Пшемко сколько угодно говорит о сумасшествии своей жены, но за этим кроется что-то не понятное, о чем неведомо никому. Кто этот Матеуш, которого так ждет больная?       — Хочешь ещё чашечку? — предложил мужчина.       Берта отрицательно качнула головой.       — Не хочешь? Ну, тогда отправляйся спать. И больше не входи в комнату моей жены. Она заснула, и я запрещаю ее будить.       Берта сполоснула свою чашку , поблагодарила за чай и пошла в свою каморку.       Она с трудом поднималась по лестнице, ноги у нее подкашивались от слабости, ей было не понятно, откуда вдруг взялась такая смертельная усталость.       Когда Берта поднялась на второй этаж, она инстинктивно оглянулась и посмотрела вниз. Ей почудилось, что кто-то за ней наблюдает. В самом деле из темноты прихожей выглядывало бледное скуластое лицо Пшемко Гайоса. Берта внутренне содрогнулась. Она вообще не выносила, чтобы за ней шпионили или в чем-то обманывали. И тут же решила попросить директрису, чтобы та нашла ей замену. Хорошо, она пробудет здесь два-три дня, но не больше — ни за что на свете.       Из комнаты Амелии на первом этаже не доносилось ни звука, и Берта, с трудом перебирая ноги, стала идти дальше к своей комнатушке. Девушка решила не смыкать глаз всю ночь и прислушиваться ко всем шумам и шорохам, которые могут нарушить тишину этого таинственного, наводящего страх дома. Тут явно творилось что-то непонятное.       Она села на край кровати (в комнате не было даже стула) и, чувствуя себя совсем разбитой, уткнулась головой в подушку, чтобы отдохнуть минут пять, а потом всю ночь быть настороже.       Однако она, наверное, переутомилась сильнее, чем думала. Сон одолевал ее, накатываясь тяжёлой волной, устоять перед которой не было сил. Свет свечи становился всё тусклее, из углов выползали черные тени и окутывали каморку. Берта отгоняла их руками, задыхаясь, пыталась кричать, бороться с дремотой, которая склеивала веки, но ничего не могла сделать.       Запертая сумка ждала своего часа на столе, рябом лежало мыло и расческа, а Берта, как была — в платье и туфлях, лежала на кровати и спала непробудным сном.       Когда Пшемко, минут через двадцать подобравшись к двери комнаты, тихо постучал, ему никто не ответил. Он приоткрыл дверь, заглянул внутрь и увидел крепко спящую девушку.       «Как мёртвая…» — сказал он про себя.       Быстро и внимательно оглядев её, он удалился. Но тут же вернулся, снова приоткрыл дверь, дотянулся волосатой ручищей до свечи и погасил её.