Дорога окоянного

      Лес наконец заканчивался, впереди виднелся холмистый луг. Каждый шаг давался всё труднее, но останавливаться было нельзя. Где-нибудь в другом месте, но точно не тут. Вдох… затем выдох. Подправил винтовку на плече и зашагал дальше. Тучи заволакивали солнце. Трава на лугу оказалась мне по пояс. Взобравшись на один из холмов, увидывал деревушку. Звуков скота слышно не было, не говоря уже о звуках человеческой деятельности, лишь шелест травы, дуновение прохладного ветра, карканье ворон. Не к добру.       Войдя в деревню, как и ожидалось, никого не встретил. Покосившиеся, дряхлые, а кое-где и полуразрушенные дома стояли с двух сторон вряд. В конце улицы виднелась белая церковь, видавшая и лучшие виды; колокольня отсутствовала. Онемела левая рука, лишь ладонь чешется — значит, скоро начнётся. Вошёл в первый попавшийся дом. Пахнет сыростью. Изнутри весь изгнил, трава растёт через доски в полу, кое-где вьётся даже по стенам. В углу комнаты виднеется мох, на ножке стола проросли грибы. Ветер гулял по комнатам свободно, будто стен не было вовсе. Вероятно, что всё полезное отсюда уже давно вынесли, в частности иконы. А что не смогли вынести — сгнило, как и этот дом. Проверил печь — пусто, на печи и за трубой — тоже. Больше прятать было негде. Выйдя из дома, глянул на него ещё раз. На божьей воле стоит, ей-богу. Иду в следующий дом — та же обильная сырость и пустота. Но в красном углу сохранилась иконка Божьей Матери. Перекрестился.       Дальше решил не тратить времени на осмотр других изб и отправился к церкви, судя по признакам, время и так поджимало. Двери церкви, по всей видимости, были выбиты. Кирпичные осколки лежали по всему полу, когда-то красиво украшенному различными узорами. В потолке зияла дыра, виднелись выцветшие частички росписи мастеров, что трудились над этой работой. Споткнулся об лежавший на полу торшер, чуть не упав. В нём оставалась свеча, которую я попробовал зажечь с помощью спичек. Не смог. Фитиль отсырел и больше никуда не годился. Надеюсь, что и без зажженной свечи Господь спасёт и сохранит моё тело и грешную душу мою. Обошёл всю церковь, иконы все вывезли, как и прочие принадлежности, но сумел найти в пыльном углу бутылку, закупоренную пробкой. Открыть, увы, не смог. Сложил её в вещмешок, когда-нибудь испробую.       Глаза начали слипаться. «Начинается» — промелькнуло у меня в голове. Снял с плеча винтовку, пристроился в укромном уголке. Снял фуражку, повесил на штык и уперся нагой головой о стену. «Как в старые добрые…» — усмехнулся я. Глаза начали закатываться, вот-вот и начнётся очередной кошмар. Прошу, Господи… сохрани.       Как всегда показалось, что прошла секунда. Стоило закрыть и вновь открыть глаза, как вороны, ветер затихли, будто и не существует их вовсе — это явный признак, что кошмар вновь настиг меня. Эхом сквозь всю церковь пронёсся стук копыт о каменный пол: цок… цок… цок… Я надел фуражку на голову, медленно вынул из внутреннего кармана шинели зеркальце, и его помощью пытался найти врага. Посмотрев под разными углами, наконец, сумел обнаружить силуэт всадника. Зеркальце было маленьким, мутным и не позволяло разглядеть всё в деталях. Но было ясно, что всадник не смотрит в мою строну. Убрав стекольце, я, как можно медленнее, дабы не издавать лишних звуков, встал на колено, а затем так же медленно, словно кот в засаде, выглянул за угол. На этот раз я столкнулся с… по всей видимости, судя по свисающим пустым ножнам от шашки, казаком. Он был пронзён несколькими, болтающимися в его теле, пиками в разных местах. Шинель, висящая на измождённом теле, превратилась в лохмотья. Старые, потрёпанные бинты полностью окутывали его голову, лишь пара клочков волос выглядывала сверху. Рана марлю кровью красит до сих пор. Поводья он держит одной правой рукой. Судя по неправильному положению кисти другой руки, лежащей на передней луке седла, его запястье сломано. Исхудалый мерин под ним тоже был не в лучшем состоянии. Его голову так же покрывали бинты, которые явно давно не меняли. Конь дёрнулся, и шмат мясных останков вывалился из-под ослабшего бинта. На войне и не такое увидишь… Осторожно снял свою родную мосинку с предохранителя. Прицелился во всадника. Чувствую себя спокойно, не волнуюсь, дышу ровно. Левая рука поудобнее перехватывает деревянное ложе. На удивление и всадник и конь стоят неподвижно, как вкопанные, как живые мишени. На секунду я был сбит с толку. «Видать, слушает, гад! Ну, ничего… Сейчас дослушается.» — успокаиваю я себя. Затем плавно нажимаю на спусковой крючок. Раздаётся оглушающий выстрел. Пуля входит казаку ровно в лоб, разбрасывая на выходе кровавые ошмётки. Попал точно туда, куда и целился. Словно Господь придал твёрдости моим рукам. Всадник медленно оседает, голова свешивается набок. Словно марионетка, у которой только что подрезали нити, казак, служивший в прошлом своей Родине верой и правдой, скатывается с коня и глухо, будто мешок, падает, поднимая облака пыли. Его верный конь поворачивается на меня, ноги его дрожат под тяжестью собственного тела при каждом шаге. Цок… цок… Передёргиваю затвор, гильза звонко ударяется о пол. Выстрел. Попал в грудь, но конь продолжает медленно идти на меня. Передёргиваю. Падает вторая гильза. И вновь выстрел. На этот раз мерин пошатнулся и с грохотом падает. На удивление, чувствую как у меня затряслись руки. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Невольно закрываю глаза. Вокруг остаётся лишь тьма. И создаётся ощущение, будто и нет моего тела вовсе, будто и никогда не было. Значит, кошмар закончился. Скоро я открою глаза, и вновь завоет ветер.       По телу пробежала дрожь, чувствуется, как кожа стала гусиной. Открываю глаза и гляжу на руки — до сих пор трясутся… Страшно, когда враг кажется бессмертным. Страшно, что он будет преследовать тебя повсюду. Вдруг вспомнил про винтовку, ошарашено начал искать руками подле себя. Оказалось, что она всё это время стояла рядом, и мне стало гораздо спокойнее. Глянул на пол, а там две отстрелянные гильзы. Передёрнул затвор — вылетела третья. Сложил их в вещмешок, и дозарядил винтовку, поставив на предохранитель. «Почищу после, как более спокойное место найду» — говорю я себе. У церкви оказалась ещё целая дверь, выходящая на задний двор, который оказывается кладбищем. Каркают вороны, поднимаясь в вечернее небо. Ещё раз перекрестился, глядя на церковь: «Спасибо, Господи, что сохранил». Дальше решил идти по дороге, так будет безопаснее, чем через лес на ночь глядя. Живот урчит безжалостно, будто кота проглотил. Надеюсь, завтра раздобыть чего-нибудь.       Ночь не задалась от слова совсем. Утро и того не лучше. Наткнулся на горящую деревушку, даже заходить не стал, обогнул большим крюком, а там, дальше по дороге, глядь, казаки через поле, что со стороны леса, скачут на повозки с солдатнёй. Пыль поднялась до самого неба, шашечки казацкие сверкали на солнце, как десятки фонарей. Я сразу в овраг придорожный нырнул, от греха подальше. Пули засвистели над головой, мне оставалось лишь в землю вжаться. А как затихло всё… — Давай, вылазий от тудова, або худо будет! Думаешь, шо не побачили тебя? Так вот, знай что бачили! — послышался голос с дороги Я голову поднял, гляжу — копыта. Показалось на мгновение, будто сам чёрт передо мной. Но, то конь оказался. А всадник сам со шрамами весь, мужик коренастый, голова квадратная, с усиками татарскими, слегка подкрученными на концах. — Ты из коих будешь? Красновских, або Деникинцев? — подняв густую бровь спросил меня казак. — Из Керенских — выпалил я. — А ции есть ще? Они не здулись ще разве, або я чёго не знаю? — Когда сам на фронте был — были ещё, а сейчас не знаю — А на фронте ты когда був? — В июньском наступлении на немцев участвовал, с тех пор не знаю сколько времени прошло, за днями не следил. Всё иду без продыху — честно ответил я своему новому незнакомцу. — Мда… А куда путь держишь от Пруссии самой? — Домой, в Сибирь — больше не скажу, оно ему без надобности — Э как! С пути ты сбився, друже. Далече на юга забрёл, — он дружески засмеялся, и, словно учитель, поднял указательный палец — аж до Кубани! Во как! — А это кто — австрияки? Так далеко зашли? — ткнул я пальцем в сторону разграбляемых повозок, на что казак лишь рассмеялся ещё громче пущего. — Це, друже, коммуняки. Война идёт уже братская… — в голосе прозвучала усталая грустная нотка. После своего ответа, казак выдохнул, как бы возвращая себя в колею. Затем он глянул на повозку, казаки уже взбирались обратно на своих коней — Так ты с нами, або дальше в Сибирию свою потопаешь? — Честно говоря, я устал от войны, хочу лишь одного — домой вернуться. А там уж и слечь не жалко будет, на малой Родине то своей — на удивление откровенно ответил я. Видимо, что дни полного одиночества совсем заставили меня размякнуть как тряпку. — Коли так, то усё что в повозках, да на земле, на телах осталось, то и бери. Э якой я щедрый, а? — засмеялся вновь казак — Коня одного лично для тебя оставим, по доброй дружбе. Только совет мой послухай: долго на этом месте не засиживайся. Любителей наживы в окрестностях хватает вот по сюда аж! Та и комики — усмехнулся казак со своего остроумия — тоже скоро за своих возьмутся. У калмыков пока спокойно вродь, могёшь через них проехати — указал он куда-то в сторону, по всей видимости, на восток — Тилько красным не попадайся, як форму завидят твою, так стрелять сразу будут. Ну-с, а теперь бувай бадьорый! — казак потянул за поводья и поскакал к своим, те уже собирались уезжать. — Спасибо за помощь! — крикнул я ему вслед, на что казак лишь помахал своей папахой. Некоторое время я ещё находился в ступоре, наблюдая за растворяющимися в лесу фигурами казаков. Лишь сильный порыв ветра вернул меня в чувства. «Надо быстрее убираться» — подумал я, и пошагал к повозкам. Красные не были похожи на солдат, единой униформы у них не было, лишь самодельные звёзды, да красные ленты на груди указывали на то, за что они сражаются. Только один из них выделялся чёрной кожанкой. Жив — не жив, я проверять не стал, доверился казачьему мастерству. Как мне и обещали, одного коня они оставили, только уже успели распрячь. Ехать верхом мне не хотелось, а вот с повозкой будет самое то, потому пришлось его обратно хомутать. Давно я этим не занимался, потому ушло на это у меня прилично времени. Всё оружие забрали казаки, из телег так же почти всё повытаскивали; остались лишь пару вёдер, мешок с бельём, да, видимо, казаки обо мне позаботились и буханку оставили. По трупам рыскать — дело не богоугодное, но не смог удержаться, чтоб не пощупать коммуниста в коже. Куртка уже была расстегнута, пояса на месте не оказалось, сапоги тоже стянули. Порыскал по внутренним карманам, нашёл лишь пару женских украшений. Закинул их в повозку, чтоб с вещмешком не возиться, и так изрядно времени потратил. Где-то за лужайкой с криком поднялись птицы. Уже пора, значит. Вскочил на повозку. «Но!» — вдарил я по коню вожжами. Нехотя, упрямясь, конь зацокал копытами, ударил ещё раз, чтоб быстрее ехал — помогло. Надеюсь, что дальше по дороге будет поворот в ту сторону, куда указал казак, чьё имя, как только что до меня дошло, я так и не спросил.       Через пару часов конь уже выдохся, еле плёлся, нужно стоянку делать, как раз ручей, судя по звукам, недалеко был. Там, у ручья, я и остановился. Вода хороша оказалась — свежая, прозрачная. Наполнил одно ведро водой, да к коню приставил, дабы не распрягать его. «Цяжко тебе со мной будет, надеюсь, переживёшь» — похлопал я коня по шее, на что тот лишь фыркнул, как бы говоря: «Да будет тебе…»       Пока мой подневольный друг отдыхал, я решил вновь попробовать откупорить ту злосчастную бутылку. Это далось мне с огромным трудом, даже штык толком не помог, но, в конце концов, у меня получилось, и, стоит отметить, что мои старания полностью себя оправдали. В бутылке, как я и ожидал, оказалось вино, и лишь чёрт знает, какой выдержки. Отпив вина и откушав хлеба, не забыл поблагодарить Господа за пищу эту насущную, дабы насытила она не только моё тело, но и душу. Умывшись в ручье, обнаружил у себя довольно густую растительность на лице, с моим зеркальцем особо не побреешься, да и нечем. Заполнив флягу, я было собрался уходить, но, на удивление, именно здесь я наконец смог расслабиться. Сидя на траве близь ручья, я не чувствовал постоянную опасность, как то было обычно, напротив, я чувствовал великое умиротворение. Наверное, это место благословлено Господом. Жаль, что я не знал точно где нахожусь, но думаю, что возведи здесь кто-нибудь храм, ну или хотя бы маленькую церквушку, то это было бы чудесно, да даст Бог сто лет жизни тому. Но, увы, ныне время совсем не то. Устроившись поудобнее на сухой осенней траве, закинув руки за голову, я решаюсь заснуть, коли есть такая возможность, коли Божья воля оберегает это место.       И, воистину, я не открыл глаза, и не предстояло мне сражаться с чертями. Я погрузился в благословенную тьму. Такую тьму, которой награждаюсь я после очередной схватки с тёмными силами, что хотят загубить меня. Казалось, я пробыл здесь вечность, и вдруг сквозь тьму донеслись слова, которые я бы хотел забыть и не вспоминать более: «Родившись от греха прелюбодеяния — ты грешен от рождения больше, чем кто либо! Ты проклят! В тебе нет любви к Господу, как и любви Господа к тебе!» — Постепенно тьма начала рассеиваться, вокруг меня материализовался класс церковно-приходской школы, в которую был отдан чуть ли не с рождения. Никого в нём не было кроме меня и дьякона, который обучал нас, который стал для меня отцом. Я тогда запомнил все его слова до единого. Они въелись мне в душу, опутали моё сердце, и каждый раз горько мне становится, когда невольно вспоминаю о них. Так горько, как небывало никогда в моей жизни. — Несмотря на это, ты продолжаешь грешить! Сребролюбия в тебе не меряно, даже мертвецов не можешь оставить в покое! — продолжал отчитывать меня дьякон. — Но разве виноват я в том, что беден я с рождения? — рыдая и захлёбываясь, вопрошал я — Разве виноват я в том, что хочу лучшей жизни мирской? — Это всё дьявол в тебе говорит, не слушай его! — размахивая указательным пальцем перед моим лицом, говорил тогда дьякон. — Но разве виноват я в том, что это мне внушил дьявол? И разве в том моя вина, что дьявол созданный творцом сильней, чем я? — Ересь! — вскрикнул дьякон — Борись со своим дьяволом, не поддавайся греху, дабы после мирской жизни оказаться в раю, а не быть вечным мучеником в аду! А теперь иди в келью и отмаливай грехи свои, покайся! Тогда, выходя из класса, по своей глупости я обернулся и проклял дьякона: «сгори в аду!». Тогда, как сейчас помню, глаза его заполнились слезами, и впервые я тогда увидел как тот, кто заменил мне отца, плакал. Но ярость, что тогда бурлила во мне, не дала мне осознать моего проступка. И в этот же день я покинул пределы церкви, выкрав две бутылки вина из личного шкафчика дьякона, который стоял в нашей общей с ним кельи. Позже я смог продать их, так что на первое время мне было на что жить, хоть и без крыши над головой. Побираясь и попрошайничая на улицах, а потом устроившись батрачить на заводе, так я и прожил большую часть юношеского возраста. Необъяснимая гордыня не позволяла мне вернуться обратно. Затем добровольцем записался в армию… а затем и фронт. Именно там я полностью осознал то, что сделал, и там же избавился от гордыни и набрался решимости. Но до сих пор мне не даёт покоя то, что я тогда совершил, и мне бы хотелось, перед тем как умру, попросить прощения у человека, который воспитал меня.