Дорога окоянного

      Прошло дня два. Мы с Бурым, как я решил назвать коня, прошли много километров. И ехали мы с ним уже по степям, делая короткие остановки, чтобы Бурый смог передохнуть. Ну, а я же, от страха перед злыми силами, не спал. По пути нам встречались деревушки и хутора, но часто они оказывались разграблены, или же их жители оказывались не очень гостеприимны к чужакам. Страх их был оправдан. Но силой я у них ничего не забирал, хоть и желудок мой пустовал. Но к этому привыкаешь, и через время голод притупляется.       Очередной день в дороге позади. Наступала ночь. Ещё денёк, может, продержусь. В сумерках мой глаз зацепился за огонёк, что мерцал на горизонте. Но чтобы до туда добраться, требовалось свернуть с дороги. «Была не была…» — подумал я и подстегнул Бурого, сворачивая с пути. Около часа телега противно скрипела, подскакивая на кочках, так и норовя вышвырнуть меня. Но, наконец, кочки закончились, и мы вышли на просёлочную тропу, которая, в конечном итоге, привела нас ещё к одному хутору, стоящего на пригорке и состоящего из двух жилых изб и сарая. Скот отсюдова тоже увели, или забили — ни единого блеяния, ни единого мычания, даже кудахтанья не было слышно. Лишь из одной избы лучился свет, и был он довольно ярким. Приглядевшись, я понял, что по несколько ламп и свечек стояли на подоконниках. Я лишь цыкнул, задаваясь вопросом: было ли такое расточительство разумным? Заехав во двор хутора, я подвязал Бурого к столбу у избы. А сам, поднявшись по ступеням крыльца, постучал в дверь. Из хаты послышался лязг металла, похоже было будто кочерга упала на пол. Но открывать мне не спешили. Свет в некоторых окнах притух. «Видимо, что здесь тоже не любят гостей» — сказал я Бурому вполголоса, а сам спустился и присел на ступеньку. Жаль не курю, так бы время хоть растянул. Тьма тем временем сгущалась, тучи закрыли собой луну, начинал моросить дождик. Внезапная дрожь пробрала меня. Я покрепче укутался в шинель, скрестил руки на груди, оперевшись левым плечом о перила. И вдруг, неожиданно для себя осознал, что не чувствую руки. Паника завладела мной, я считал, что смогу ещё день спокойно прожить, но сильно бьющееся сердце в груди будто заявляло мне: «Как бы ни так!». Я пошлёпал себя по щекам, в слепой надежде добавить себе немного бодрости — не помогло. Вдруг, в соседней хате шум услышал, будто разбил кто чего. «Ну, началось…» — думаю. Взялся за винтовку покрепче. Но тут за моей спиной со скрипом открылась дверь, Бурый заржал от испуга, и, буду честен, я тоже вздрогнул. А затем обернулся. В проходе стояла тёмная полноватая фигура маленького роста, за спиной которой горел свет, что не давало разглядеть черт лица. — Ты чего здесь сидишь?! — негодуя, кряхтящим старушечьим голосом, прокричала фигура — Я же сказала тебе «заходь»!       — Прости матушка, не услышал, дождь по крыше бьёт — по-детски попытался оправдаться я, но на самом деле шум от дождя был не такой уж и сильный.       — Ты давай мне голову не морочь, а коня своего в сарай заводи; Вона продрог как, дрожит весь! И телегу туд… — закашлялась старушка, её голос охрип — телегу туда же. За сараем… — вновь закашляла старушка — …за сараем колодец есть, коня напои. А потом, гхм, зайдёшь в хату.       Не успел я сказать и слова, как дверь с лязгом закрылась. Делать было нечего, сделал всё, как бабуся сказала: завёл коня с телегой под крышу, коня распряг, воды занёс, а с едой для него проблем не было, — на месте оказалось много соломы, пусть не самой свежей, но хоть что-то. Вернувшись к порогу хаты, перед тем как войти, снял с себя фуражку. Будто к барину на поклон иду… Внутри, в некоторых комнатах, бабушка всё же затушила огни. Обнаружил я её сидящей за столом в самой большой и самой светлой комнате. Она глядела в окно, в котором, из-за обильного света, ничего не было видно кроме отражения. Света было настолько много, что, казалось, будто и единой тени не было. «Можно войти?» — спросил я скромно, на что старуха лишь метнула на меня взгляд как на дурака, да снова отвернулась к окну. Я же, думая о нелепости ситуации и почёсывая затылок, присел напротив неё, снял винтовку с плеча, и прильнул её к стене. Фуражку, по привычке своей, повесил на штык.       — И каким ветром тебя сюда занесло, солдатик? — начала говорить старушка. Её голос всё ещё был хриплым, и, по всей видимости, хрипота будет с ней ещё на некоторое время.       — Увидел свет среди степей и подумал, что тут смогу найти ночлег. — ответил я, всё ещё испытывая некоторую неловкость и некий детский трепет перед старшим поколением. Повисла пауза, тишину которой вновь прервал хриплый голос старушки.       — Тут грабить нечего. Давно всё вынесли, так и скажи своим белым генералам.       — Так я же один тут… Да и не грабить я пришёл. Я домой с фронта еду.       — Твоего дома уже наверняка давно нет. У многих его не стало, вот и бегают, стреляют друг в друга кто за что.       После этих слов по старушечьей щеке прокатилась слеза, которую она быстро смахнула, притворяясь, будто ничего не было. Я не знал, что мне сказать. В голове образовалась пустота, будто все мои мысли провалились в глубокую яму. Мы сидели так в полном молчании ещё некоторое время, лишь её тяжелое дыхание и треск дров в печи боролись с тишиной всеми силами. Затем старушка молча встала и ушла в другую комнату, прихватив с собой керосиновую лампу. А я всё сидел и не двигался, пялился в одну точку, будто окоченелый. И так бы я и дальше сидел, словно мертвец, если бы перед моим лицом не возникла бутылка с мутноватой жидкостью.       — Выпей, або совсем бледный стал — внезапно нежным голосом промолвила старушка, протягивая мне эту самую бутылку.       — Спасибо. — робко ответил я, принимая бутыль из морщинистой руки. В другой руке она принесла две алюминиевых кружечки. Я всё ещё находился в некотором ступоре, и открывать бутылку не спешил. Улыбающимся взглядом старушка пригласила меня разлить содержимое бутылки по кружкам. Что я и сделал. Только она уселась напротив меня, как вскочила словно ошпаренная: «Подожди, я же сухарей не притащила!» — сказала она и снова ушла в другую комнату. Я понюхал содержимое своей кружки. Горилка слегка отдавала запахом мёда.       — Без меня сидишь-пьёшь? — неожиданно, что я аж вздрогнул, обратилась ко мне старушка, возвращаясь.       — Нет-нет, я просто понюхать — поспешил я оправдаться.       — Ну-ну… Я же шучу. Пей на здоровье. — Ласково, будто родная мать, сказала она.       Поставив миску сухарей на стол, она села напротив и ласково глядела на меня. И я глядел на неё. Удивительно, но теперь она выглядела моложе. Мне как-то рассказывали, что улыбка молодит людей, но я не думал, что это была правда. «Ну?..» — нетерпеливо, слегка наклонив голову, сказала… я честно говоря, даже не знаю как её теперь называть… Но, выдохнув и набравшись смелости, я опрокинул стаканчик. Вначале, казалось, просто воды выпил, но затем в моей груди зажгло так, будто сам адский котёл кипятился там. Появилось чувство, что меня крепко взяли за горло. Я пытался отдышаться, но не мог, лишь издавал сдавленные «а» и «о», уши заложило так, что я слышать лишь своё кряхтение. Попытался закусить сухарём, но кусок глотку не лез. Я подавился и закашлял. На глаза накатили слёзы. Кое-как мне удалось оклематься. Сердце билось как дурное. Гудела голова. А женщина, насмотревшись на мои потуги, каталась по столу от смеха, постукивая кулачком. Она смеялась очень долго, пока не подавилась. Кажется, если бы не это «несчастье», она бы ещё сто лет хохотала. «Ух! Давно я так не смеялась!» — сказала она, сквозь пробивающийся кашель. Затем, она отхлебнула немного из своей кружки слегка поморщившись: «Хорошая горилка, а?». Её голос стал намного мягче, менее старческим, но всё ещё оставался довольно грубоватым.       — Это мне ещё от сестры осталось — махнула она рукой в сторону второй избы — они, как война с немцами началась, сразу манатки собрали и уехали бог знает куда. И зря я не уехала с ними — женщина тяжко выдохнула, почесала бровь и продолжила.       — У меня трое сынишек было. Олег, мой муж, первым ушёл, а за ним и Витька, за Витькой Ванька, а за Ванькой Гриша. И никто не вернулся — она вновь тяжело вздохнула и взглянула на меня своими влажными глазами, полными печали и стенаний. На сердце моём тяжко стало. Жаль мне её.       — Чего же это ты на голодный желудок то пьёшь? Так ведь и слечь можно. Хочешь, кашки пшенной тебе сделаю?       — Нет, что вы, матушка. Тут ведь полей не растёт, как вы себя кормить то будете?       — Ничего-ничего. Я же одна живу, некого больше кормить. Нам же ещё запасы сестры остались, мне ещё… у-у-у… на несколько лет вперёд хватит!       Мой пустой желудок не дал отказаться от такого настойчивого предложения. И хорошо, что я его послушал.       Следующие часа три мы провели в празднестве: ели, выпивали, рассказывали истории, жаловались на жизнь. Я узнал о том, что она не совсем старуха, ей лишь тридцать с чем-то лет, а имя её — Анастасия. Множество невзгод и переживаний состарили её тело, хотя, казалось бы, женщины её возраста могли бы смахнуть за молодых девиц. Она рассказала не только о своём горе, но и о горе народов живущих неподалёку: «А вот у калмыков… крестьяне пастбищенскую землю отбирают. Дураки думают, что на ней что-то вырастить дельное можно, а скотину кочевникам кормить негде. Иногда заходят ко мне, за шкуры или ещё чего просят разрешения стадо на земле моей накормить». После мы сменили тему, а затем вновь вернулись: «А ты слыхал, что с русскими немцами, ещё как война началась, делают? Бьют за то, что они немцы! Ну ты представь как люди звереют… Эти немцы неистово ратовали, вот тебе крест, за Россию! Деньги, вещи на фронт отправляли, а тем временем сами русские фигу крутят. Немцев этих бьют, бывало даже, что убить смогли. В страшное время мы живём…». Затем, выговорившись, Анастасия всё же успокоилась. И так, слово за слово, от слов мы перешли к делу — мы с ней возлегли. Да простит меня Господь.       Так уютно было в её гнёздышке, что я совсем забыл о том, какую опасность в себе несёт сон. Сон — это время, когда грани между нашим и миром тёмных стирается. Во многих деревенских сказках к людям именно во сне являлись черти, захватывая их тела, порабощая души. Потеряв бдительность, я сомкнул веки, устроившись на мягкой перине. Вскочил я в холодном поту, тяжело дыша. Тело тряслося, глаза бегали по залитой багровым заревом комнате. Влажные руки пытались найти винтовку, но вместо этого наткнулись на что-то мягкое и тёплое. Это лежала Настасья, спала как убитая. Это успокаивало. Встав с кровати, опёрся на табурет — первое, что попалось под руку. Глянь в проход дверной, а там что-то маленькое прошмыгнуло, удаляясь, пошлепывая маленькими ножками. Похоже, что тварь всё наблюдала… Вооружившись табуретом, раздетым последовал за упырём в большую комнату, где мы с Настей выпивали. Тут было темно, хоть глаз выколи, будто утро и не наступало вовсе, ни один луч солнца не проникал в комнату. Я вздрогнул от неожиданности, когда сквозь тьму металлически скрипнула сажная заслонка. Рефлекторно, словно зверёк я устремил свой взгляд в сторону звука, в жалких попытках разглядеть хоть что-то. И всё же, мне удалось разглядеть во тьме двое круглых, будто блестящие пуговицы, глаз. За моей спиной, где предположительно стоял стол, пшикнула спичка и тут же загорелся свет. Стоило мне лишь на миг оглянуться, как тварь, будто сквозь землю провалилась. Винтовочка моя родненькая всё ещё стояла на месте, у стены. Сразу же, как только её заметил, я отбросил табурет и потянулся к ней, быстро сдёрнул со штыка фуражку и напялил на себя, снял винтовку с предохранителя. Теперь я чувствовал себя намного увереннее, чем с табуретом в руках. Лампа освещала не всю комнату, тени предметов, что находились на столе и моя собственная гуляли по стенам, и какая из них мой враг — было невозможно определить. Лампа на столе плавно затухла. Вновь пшик спички. Я вскинул винтовку в направлении звука. Зажглась свеча. Но того, кто её зажёг, видно не было, она вспыхнула сама по себе. Вскоре зажглась ещё одна, а за ней другая, и так до тех пор, пока огоньки не заколыхались на каждой свече, стоящей на широком подоконнике. И всё это время я стоял как вкопанный, пытаясь разглядеть хоть какие-то очертания противника — безуспешно. Что-то густое и тёплое упало с потолка мне на щеку. Я задёрнул винтовку в вверх, штык поцарапал потолок. «Дрянь, лишь бы не погнул…» — выругался я образумившись, а затем опустил винтовку, убедившись, что на потолке никого нет, да и в целом не могло бы быть. Хотя чёрт его знает!.. С тёмными силами не шутят. Не найдя противника, решаюсь потрогать то, что на меня капнуло. Это оказался то ли воск, то ли тёплая смола. Кто-то аккуратно дёрнул меня за рукав: «Дядь Андрюша, хочешь конфетку?» — послышался мальчишечий голосок. «Прости, дружок, но меня не Андреем зовут» — сказал я и попытался оттолкнуть наваждение локтем. Но как только мой удар должен был настичь груди мальца, он испарился, и вместо мягкой тушки, локоть ударился о край стола. Я скорчился от боли и замычал, еле сдерживая себя от крика, громким шёпотом ругаясь как извозчик, который посвятил своему делу всю жизнь. Но сквозь свою ругань, до моих ушей, со стороны печи, донеслось тихое хныканье. Сделав глубокий вздох, а затем выдох, приготовившись стрелять, я сделал аккуратный шаг в сторону печки, а затем ещё один, но уже в бок, чтобы осмотреть большую часть печи и издали признать врага. Я был напряжен до предела: по лбу скатывались капли холодного пота, я грузно дышал открытым ртом, ладонь левой руки покалывало в ожидании чего-то ужасного, каждый шаг отдавался эхом в моей голове. И вот я заметил детскую ножку. Остановился в ожидании каких-либо действий со стороны врага, но детское хныканье продолжало терзать мой слух. Уверив себя в том, что прямо сейчас тёмная сила на меня не кинется, я заставил свои ноги идти дальше. Но тут вновь раздался пшик! и вся комната буквально вспыхнула, утопая в свете. Каждая свеча, каждая лампа загорелась в комнате. Осмотревшись в поисках ещё одного противника, который явно представлял куда большую угрозу, я никого не нашёл.       — Матушка… ещё скорбит по нам — сквозь хныканье прерываясь на то, чтобы втянуть в себя сопли, произнёс мальчишка.       Я не мог знать какой это из трёх братьев, но рискнув, мои уста всё же вымолвили:       — Гриша? Это ты?       Мальчик встал на ноги, утирая слёзы. Он насупил брови, забавная детская серьёзность появилась в его взгляде. Кажется, Господь направил мои мысли в нужное русло и где-то внутри подсказал мне ответ. Я угадал.       — Вы же не папа, и не дядя Андрей! Откуда вы знаете как меня зовут?       — Твоя матушка, Анастасия, мне сказала — ответил я, держа ружьё наготове.       — А кто вы? — всё с такой же серьёзностью и опаской спросил мальчик.       — Я бродяга, которому твоя мать позволила остаться на ночь.       — Да, она такая… — на лице парнишки проявилась улыбка, которая мимолётно улетучилась, не в силах сопротивляться великой грусти.       — Ой. — внезапно встрепенулся малыш — дядь, а вы знаете, почему мама столько свечек зажигает каждый вечер?       — Нет, Гришанька, не знаю — поудобнее перехватил я винтовку, держа ухо востро.       — Опустите свою палку сначала, не хорошо таким в детей тыкать. Я же не зверь какой-нибудь — погрозил указательным пальцем мальчик.       Не знаю почему, но я его послушал. Кажется, почти все дети умеют взывать к совести взрослых.       — Вот и ладно! Мама всегда говорила, что людоед людоеду волк. — гордо заявил он. — Или она говорила не про этот случай… — гордость за свои знания сменилась лёгкой задумчивостью, вперемешку со стыдом за то, что забыл, чему его учила мать. Он помотал головой, собираясь с мыслями. Стоило мне моргнуть, как маленький мальчишка обратился юношей в солдатской форме.       — Четыре лампы — это мы: я, тятя и мои старшие братья. Остальные свечи — это наши друзья и братья по оружию. Нам повезло, что мы попали в один полк. — он тяжело вздохнул — Только горе случилось со мной… Если отец и братья во поле легли, то я по глупости своей умер. На перекрёсточке стояли полком, отдыхали, все винтовки, штыки, сапоги начищали. И сказал я тогда себе: «Ну, а я что? Хуже них что ли?», а потом как достал шомпол да давай им в дуло тычать. Чувствую, что застряло чего-то там, в дуле. Шомпол вынул, значится… Ой, дурак! — захохотал он — Шомпол вынул, в дуло заглянул, посмотреть что там застряло то, да как-то, сам не знаю как, на крючок спусковой нажал — он сделал паузу, хитро на меня посмотрев, будто заводской историю с работы рассказывает — а я же патроны не доставал, предохранитель не ставил… Да как бахнуло! Мозги себе все вышиб! У меня их и так мало было, а теперь совсем нет — вновь он хохотал, держась за живот — Всё время вспоминаю, смешно до сих пор! Представляешь, это же надо было!.. Эх!.. Аж скулы сводит. — Он сделал паузу, грузно выдохнул — А потом меня там же и похоронили, без батюшки, животом к земле. Даже не крестился никто особо, лишь родные мои, да и то, дураком называли.       Не понятно когда я успел, но уже некоторое время я расслабленно сидел на стуле, внимая его печальной истории. К такому полностью привыкнуть нельзя. Даже не смотря на то, что ты пережил сам, будь то ад на земле, горечь человеческой судьбы всё так же вызывало чувство непреодолимой тоски, и никуда от этого не денешься. Будь у меня в руке цыгарка, может быть, было бы спокойнее. Не зря же её на фронту всяк палит.       — Спасибо, дядь, что выслушал. Рассказать некому было, так пусть вам хоть достанется — он протянул руку       С непривычки я одёрнулся и в недоумении застыл, думая чего он от меня хочет. Но в итоге, всё же, дошло, и я протянул свою. Рукопожатие было крепким, рука его была по трупному холодна и тверда, будто кочерыжка.       — Письма там, в щели у печки — сказал Гриша, его детский взгляд потух, улыбка сошла на нет — Прошу тебя, как брат брата прошу, даруй мне покой. Мать моя, как и все мы, когда-нибудь да помрёт. А мне что ж это — одному оставаться? Не хочу быть заложником земли этой!       Слёзы полились из его стеклянных глаз. Он пытался остановить их, вытирал лицо рукавами, но вместо этого, лишь кожу с себя сдирал. Осознав, что становится только хуже, он закрыл своё лицо руками и упал на колени. По сердцу моему будто кошки скреблись. И каждый раз такое было, когда тяжко раненные товарищи просили меня добить их, дабы не мучились они. Я никогда не мог отказать их мольбам, как бы я себя после этого не корил. И случись со мной та же беда, я бы тоже молил лишь об одном. Скрипнув стулом, я встал, снимая с себя фуражку. Затем перекрестился и взмолил Господа спасти эту грешную душу. Снял мосинку с предохранителя и сказал: «Прошу, встань. Ну же, встань Гришенька. Я не буду стрелять в того, кто на коленях рыдает что есть мочи». И Григорий встал, утёр слёзы. Его взгляд был полон решимости. Кивнув, он сказал мне: «Спасибо, братец» Прикрыв глаза, он крестился, шёпотом зачитывая молитву. Тем временем я уже был готов выстрелить. Лишь донеслось до моих ушей заветное «аминь», я надавил на спуск. Раздался оглушающий грохот выстрела. Тело навьи качнулось и, падая, обратилось в горстку праха. Передёрнув затвор, поднял с пола отстрелянную гильзу. «Эту я сохраню» — сказал я себе и положил её в фуражку, лежащую на столе. Приставив винтовку к столу, я обступил то место, где стоял Гриша, чтобы забрать письма из щели. Как только я их взял в руки, свечи вмиг затухли, тёмная дымка рассеялась, и солнце наконец пробилось сквозь окна. Я поудобнее откинулся на стуле, закинув ногу на ногу, чтобы прочесть письма. Но тут в проходе я увидел Настюшу в сорочке. Она пялилась на меня глазами размером с пять копеек, полными непонимания. Но тут увидала письма в моей руке и немедля, в истерике, она понеслась на меня словно сирин с криками: «Что же ты делаешь, изверг!». От неожиданности моя нога соскользнула, задев винтовку, та накренилась, начав падать, и Настя, не успев среагировать, напоролась грудью на штык. Её лицо застыло в недоумении, кровь полилась ручьём. Я ринулся ей на помощь, вынув штык, уложив её на пол, я попытался заткнуть дыру в её груди, но всё было тщетно, Настя пыталась дышать, но лишь захлёбывалась — штык прошёл сквозь лёгкое, недолго ей осталось. Я взмолил её о прощении, понимая, что ничего нельзя сделать, все равно просил Господа о помощи. Тогда я взял её за руку и покрепче сжал. «Всё будет хорошо» — повторял я, пока её глаза медленно закатывались. Затем и я сам погрузился во тьму. Может смерть Настеньки тоже была проделкой демонов? Боже, пусть, когда я открою глаза, это будет таковым.       В дверь постучала тяжёлая рука: «Анастасия Павловна! Анастасия Павловна!» — кричали снаружи. Я очухался в обнимку со своей мосинкой. Кровь до сих пор растекалась лужей из-под тела Настасьи. Покрепче схватив винтовку, я поспешил в спальню, чтобы одеться. В дверь начали ломиться, но, благо, она была закрыта на засов. Стук в дверь и голоса за ней заставляли меня спешить — словно гигантские часы отбивали мой последний час. Вернувшись в большую комнату, я достал из фуражки гильзу, и, вместе с письмами, вложил во внутренний карман косоворотки, когда-то вручную пришитый для иконки. Он не раз меня выручал. Накинув обратно на голову головной убор, я поспешил к окну, чтобы через него сбежать. Но не тут-то было! Мужики, неизвестно откуда взявшиеся, окружили хату со всех сторон. Было видно, как штыки их винтовок мельтешили под окнами.       Раздался треск, дверь прогнулась вовнутрь, разметав щепки во все стороны. «Давай же, мать твою!» — послышалось с входа. Удар ногой завершил дело — часть с двери с грохотом упала на пол, пока вторая, та, что повыше, оставалась висеть на петлях. Во внутрь ворвался мужик в коже, с наганом наперевес. Следом за ним протиснулся пацан помоложе, с красной ленточкой на груди, и, готовой к выстрелу, винтовкой. Мужик глянул на меня глазами полными беспокойства, затем он глянул на пол, на труп, и ахнул. «Ты чего, тварь дрожащая, сделал?!» — закричал мужик, возвращая взгляд ко мне. Глаза его были залиты кровью, а лицом он походил на разъярённого быка:       — Мишка! Отбери у него винтовку! — сказал тот юнцу.- А может его сразу на месте пристрелить?! — вспыхнул юнец.       — Я тебя сам пристрелю, если слушать не будешь! А ну! Винтовку бери!       Михаил вздохнул, обошёл мужика, и, протягивая одну руку, тихо подошёл ко мне: «Винтовку мне в руки, и не глупи!». Я не сразу обратил внимание, но как только он ко мне приблизился, я заметил, что в обожжённой по краям правой глазнице Михаила не было глаза.       Делать нечего, нехотя я отдал свою казённую, ставшую мне родной, винтовку. В мыслях моих, словно поезд, шли молитва за молитвой: «Благослови, защити. А коли умру, прошу, прими душу мою, Господи».       — А теперь за мной! — сказал мужик, грозно шагая к выходу, держа наган наготове.       — Пшёл! — подтолкнул меня юнец.        Когда мы вышли на крыльцо, пара-тройка сестриц милосердия из красного креста, по всей видимости отправленные командиром, прошли мимо меня во внутрь. А перед самим крыльцом столпилось человек с десятка два. Кто потрёпан, кто ранен, но было и парочку чистых юнцов.       — Первое, что я хочу спросить у своих товарищей — кто был дозорным на эту ночь? — повысив голос сказал человек в кожанке, обращаясь к толпе.       — Я был на посту — спокойно заявил кто-то по правую руку от меня. На крыльцо поднялся бритый мужик, крепкий на вид. — Я стоял на посту и видел его прибытие.       — Почему ты, ядрена мать, мне не сообщил?! — вспылил командир.       — Потому что спали вы крепко, да и историй Анастасии Павловны о сыновьях мне хватило. Мало ли, думаю, один из них кто-то прибыл с фронту. Ведь только он и приехал, было бы их больше, я бы вас разбудил. Я не думал, что всё обернётся так… — Не успел мужик закончить, как его прервал командир.       — Я же тебе говорил, чтобы ты обо всём мне докладывал!       — Не ври. Ты, Андрей, говорил, чтобы я тебя по пустякам не беспокоил.       — Да я тебя щас!.. — Андрей поднял свой наган, направив тот на мужика. Тот, в свою очередь, даже не шелохнулся, лишь бровь поднял.       — Что ты мне щас? Против народа пойдёшь, против пролетариата? Станешь тем же самым убийцей — буржуем, но в кожанке своей модной?       Андрей опустил свой револьвер и крикнул: «Возвращайся в строй!».       Хоть строем это было трудно назвать, но мужик, ничего не возразив, встал обратно, где стоял ранее.       — И так, виноватых мы нашли… — сказал начальник более спокойным голосом …Теперь нам нужно решить что нам делать с бандитом и убийцей! Толпа зароптала.       — Да расстрел…- начал Михаил, который до сих пор держал меня на мушке, уткнув винтовку прямо в спину, на что начальник лишь грозно зыркнул и сквозь зубы процедил: «Молчи!»       — Да на кол его насадить! — выкрикнул юнец из толпы.       — Пулю в лоб, да и дело с концом! — крикнул кто-то другой.       — Верно-верно! — Поддержали остальные.       Когда все голоса стихли, а Андрей уже собирался объявить приговор, из толпы донёсся старческий голос:       — Может он язык? А мы, вместо того, чтобы сведения достать, просто убьём его. Смотрите, как он стоит. Только и ждёт, чтоб мы его убили, ибо тогда никакие знания к нам в руки не попадут!       — И вправду… — закивали некоторые мужики в толпе.       Старик продолжил:       — Вместо того, чтобы грех на душу брать, может его в этот. в суд его? В этот. Ну, окружной, который. Нам как раз к Царицыну нужно, уж оттуда он не сбежит никуда. Ведь верно гутарю? — большая часть толпы закивали       — Не будем как буржуи, поступим по совести! — вскрикнул кто-то. Толпа вновь разразилась возгласами о верности данного решения.       Когда люд утих, Андрей, подправив свой картуз и подытожил: — Хорошо. Раз народ требует, поведём бандита в суд!       На том и порешили. Настю похоронили рядом с домом, да добрым словом помянули. Бурого моего с повозкой пристроили для провизии, что из погребов Настасьи вынесли, да для девушек. Остальные пешком шли, и меня, раздетого и разутого, побитого, за собой на привязи тащили, словно собачонку. Хоть подольше жив останусь, ну и слава Богу. А там, глядишь, да спасёт меня чудо…