Дорога окоянного

      Дальше мы шли в неловком молчании и в глаза не смотрели друг другу. Точнее, шли Алексей с Яром, я же восседал на коне. До чего же всё глупо получилось! Сам всё не пойму на кой чёрт я это сделал… Зато теперь конь под гузном есть, и неплохой. Разбирался бы я в конях, то сказал бы породистый, али нет. А так — знать не знаю.       Да что за каша в голове варится? К чему мне эти думы о коне? Есть конь — ну и чудесно! О большем просить Бога не смею.       Закурить бы сейчас было неплохо, да не курю. Вот всё просится трубка в рот, а до сих пор не курил.       И вот вновь мою думу не в ту степь заносит! Надо о пути-дороге мыслить, а я всё не о том. Кстати о пути, я ведь до сих пор не знаю куда мои спутники идут, всё как-то спросить не доводилось, да и я ведь точно им не говорил куда направляюсь, коли мне память не отшибло, а они всё за мной шагают, не смотря на то, что недавно у брони случилось. Надо бы по-хорошему спросить, иначе заведу их не пойми куда.       Я легонько натянул вожжи. Конь сделал ещё несколько шагов и остановился. Поравнявшись, встали и други мои, и задрали свои головы. По выражению их лиц было ясно чего они хотели спросить: «Что случилось? Почему встали?». Алексей, вдруг, начал трёхлинейку аккуратно с плеча стаскивать. Я подал голос: «Други!». Они, от неожиданности или страху передо мной, вздрогнули. Теперь Алексей не стал елозить и был готов открыть по мне огонь в любую секунду, но ствол, всё же, держал опущенным.       — Други, вот идём мы с вами, вы за мной, я за вами, а всё не знаю куда вы путь держите.       — Вот оно что… — задумчиво протянул Алексей, надевая винтовку на плечо.       — Я вот… — замялся Яр — Я вот во Владивосток.       — Ага! Ещё один! Сам говорил, что в Омск, что родственнички у тебя там улю-лю! И что я слышу? Владивосток! Всё таки бежать удумал, интеллигентишка клятый!       И погнался Алексей за Яром, а тот от него вокруг коня. Животинка занервничала, чувствую, что вот-вот да лягнёт кого-нибудь.       — Прекратите! Побойтесь Бога! — Вскрикнул я, и конь, как и двое моих товарища, успокоились. — Цапаться потом будете, не при мне!       — Ах, не при тебе?! А когда ж нам ещё?       — Нет, Лёшка-губёшка, прав он. Вопрос он, всё-таки важный задал.       Алексей что-то пробурчал, а затем, тяжело и долго выдохнул как паровоз. Вот-вот, гляди, и взаправду дым пойдёт.       И вновь гнетущее молчание. Слез я с коня, да по шее пошлёпал: «Иди кА, друже, травку пощипай» — говорю — « Тут разговор важный, не для твоих ушей». Конь фыркнул и поплёлся, постукивая подкованными копытцами, к месту, где травки сухой поболе будет.       — А он… Не того… Не убежит? — смущённо спросил Яр.       — Куда денется? Богом всё ж дареный, не убежит — ответил я.       Алексей что-то невнятное буркнул и сплюнул:       — Пойду к костру сготовлюсь. Долгий ведь привал будет?       Я кивнул, и, Алексей скрылся за деревьями в поисках хвороста. А мы с Яром уселись под берёзку, там где посуше, да и чтоб коня было видно на всякий случай. И вновь напряжённое молчание. Мда… Ну и кашу заварил.       — Вы как-то говорили, что домой в Сибирь направляетесь — заговорил Яр. — А где именно ваш дом?       Я слегка задумался.       — Минино деревня называется. Может, слышал о такой?       Яр помотал головой.       — Это которая от Красноярска в верстах двенадцати.       — Нет, прошу простить, не слышал о такой. Я только о крупных городах что-то да знаю, а о деревнях — только по волости родной.       — А сам-то ты откуда? — спросил я.       — Из Харькова. — Яр тяжело вздохнул. — Потом тятя с маман меня в юнкерское училище отправили, которое в Чугуеве. Это недалеко от Харькова, городочек помельче.       — Так ты офицер получается?       Яр поник.       — Не совсем уж и офицер. Пороху не нюхал. Я курсы восточных языков проходил. Планировали меня на китайскую границу отправить.       — Но ты же тут до сих пор. — Перебил я его.       — Планировали, да не отправили. Когда война с немцами началась, столько народу в училище наплыло, протиснуться в коридорах негде было, а про меня вовсе забыли, и ни на фронт, ни в гарнизон не отправляли. Там уж я самовольно в Харьков вернулся, пожил некоторое время в родительском гнезде.       — А как же ты тут очутился?       — За несколько дней, перед самым отречением, отправил меня отец в Царицын, к родне. Тогда поезда ещё шатко-валко исправно ходили. Что-то, видно, да знал. Матери мы ни слова не сказали. Как бы с горя не убилась…       Тут из кустов вынырнул Алексей, с охапкой хворосту на руках, и мы тупо уставились друг на друга.       — И много гадостей вы про меня наговорили?       — Ровный нуль — ответил Яр.       — Что-то не верится мне вам. — Сказал Алексей, вываливая хворост подле наших ног.       — Сплетничать за спиной другого — грех. — Сказал я. — Как гласит Библия: «…от непотребного пустословия удаляйся».       — Э, как! Давно в попы заделался? Ещё один чтец. Тьфу!       Вдруг, громом среди ясного неба ударил смех Яра. Его удручённости будто и не бывало.       — Ты чего ржёшь как конь?! Зубов больно много? — вспыхнул Алексей. От чего Яр засмеялся ещё сильнее, да так, что Лёша опешил.       Яр всё ухахатывался до слёз, катался по земле, держась за живот. Всё восклицал: «Ой, не могу!». А когда мы пытались спрашивать что случилось, так он заливался смехом с новой силой.       Но вот, через много времени беспрерывного хохота Яр успокоился. Сидел, тяжело дышал, и улыбался как умалишенный. Мы уж успели костёр развести, но заново его спрашивать побоялись. Но это и не нужно было, Яр сам начал рассказывать, перебиваясь на смешок: « Это… Это как в шутке старой. Ха! Вот… Шутка то: “Встретились как-то интеллигент, поп и пролетарий…”. Ой, не! Дальше не расскажу, не сумею. Умру от хохота!». Ну, мы упрашивать и не стали, нам хватило и прошлой бури его беспрерывного смеха.       И вот уж вечер наступил. Из скудных запасов товарищей, да маслят, которые отыскал Алексей, мы сготовили какие-никакие, а харчи. Конь же отдыхал где-то в тени, под деревьями. Было слышно лишь его дыхание, да «пф» и «пр».       — Вот ты знаешь, почему Яра на фронт не отправили? — начал Алексей, обращаясь ко мне.       — Клевета! — вскрикнул Яр. — Ты его, дядь, не слушай. Он таких былиц-небылиц расскажет, уши увянут.       — А я сейчас не небылицы расскажу! Я… Как это по умному будет?.. Выдвигаю свою научную теорию! Во!       — Ну, давай, деятель не-пойми-какой науки, выдай нам теорию и подкрепи фактом и своими «научными» изысканиями.       — Эт я запросто! Значит, слухайте. Теория такая: товарища Лейбца не взяли на войну из-за ряда… Подскажи-ка… — Обратился Алексей к Яру.       — Фактов? Причин?       — Вот! Да! …не взяли из-за ряда причин. Причина нумер первый! Ярослав Лейбц — по происхождению потомственный еврей!       — Чушь! Предки мои — Алеманны!       — Хто?       — Германцы — пояснил Яр.       — Чуешь? Всё сходится!       Мы с Алексеем засмеялись, пока Яр обиженно, по детски, поджимал губу.       — Причина нумер вторый! Товарищ Ярослав Лейбц до помешательства человеколюбив!       Яр промолчал.       — Из-за своего людинолюбия ни один красный или белый, буржуй или рабочий… ну, и ни один поп… — Алексей лукаво зыркнул на меня — …частично, не постродал. Из всего этого, мы понимаем следующее: Яр — лидер и офицер, да даже солдат никудышный. Да и горбатиться за станком или на погрузке чего он тоже не сможет, а всё книжками кичится. Работяг за быдло держит, солдат — за кровавых безумных палачей, попов — за дурочков, по которым сумасшедший дом плачет. Проще говоря, людь ни туда, ни сюда.       Повисла пауза, которую прервал Яр.       — Может в чём-то ты и прав, но человеколюбие, которое по-научному называется «гуманизм», я считаю, должен быть присущ всем без исключения, и лучше всего на таком уровне, как у самых ярых последователей этой идеи. Да даже Библия учит этому самому гуманизму. Верно же говорю? А ты вспомни, однако, когда христианство зародилось. Давным-давно. И ведь оно само появилось не с пустого места. Место гуманизму есть на протяжении всей человеческой истории! Такова наша природа! Я не закончил. Вот подумайте вы сами, каждый человек — есть отдельная личность. Тело и дух. И у каждого человека есть жизнь, которую он проживает на этой грешной земле. Каждый человек — это и есть книга. И, по моему скромному мнению, это самая прекрасная книга из всех доселе написанных и из всех, кои будут написаны. Не перебивай! Дай кончить. Как я сказал — человек — книга, но внутри этой книги самая настоящая солянка! Хочешь, вот тебе самые правдивые мемуары, самые сладострастные романы, увлекательные приключения, футуристичные и фантастические рассказы, которые являются полётом фантазии, продуктом человеческой мысли, великие философские работы, домострой, поварская книга, инструкция по эксплуатации чего бы то ни было! И запись в эту летопись начинается с самой первой секунды человеческого рождения! Сами помыслите, ведь жалко, что такой кропотливый и тяжёлый многолетний труд уничтожается лишь самой нелепой случайностью, часто с примесью человеческого фактора, то есть — смертью. Будь то пуля-дура, али штык-молодец, кирпич, выскользнувший из руки зодчего, водка клятая, конь испуганный, болезнь тяжёлая. Чёрт вас за ногу! Даже от чиха можно умереть! И я ведь не шутки шучу! Ну ведь жалко же… Столько пережил, столько настрадался… А так, пока жив человек, может он мне свою удивительную историю жизни поведать, которая краше будет всего, о чём я слышал раньше. — Пауза. — Кончил. Теперь, Лёшка, можешь говорить чего хотел.       Но Алексей не ответил. Он лишь мрачно, подперев руками подбородок, вглядывался в огонь костра, практически не моргая. Всё, что было слышно от него — это посапывание.       Дело близилось к ночи. Яр начинал засыпать, я мало-помалу подкидывал топливо в костёр, а Алексей только сейчас вышел из ступора.       — Нет, не прав ты Яр.       Тот встрепенулся, зевая, протёр глаза и уселся поудобнее.       — Почему же?       — Человек — есть человек. Со своими знаниями, умениями, судьбой. Но ведь этим чужим вещам ты сыт не будешь. Люди живут лишь ради себя. Это наша, как ты сказал, природа. А иначе он не может. Вот знания полезные ты зачем обретаешь, да хранишь? Чтоб самому в опалу не попасть, чтоб выжить, не пропасть. А вот людские истории ты к чему слушаешь? Чтоб себя развлечь, чтоб не скучно было. Как же ты самолюбив получается… Не во благо другому ты жизнь ему сохраняешь, а чтобы тот тебя историей увлёк. Как самолюбивы все гузнонисты!       — Гуманисты — исправил Яр.       — Слуш, братец, моя очередь. Не перебивай. О чём я там?.. Вот с германской войны сколько искорёженных возвратилось? Кто без ног, кто без рук, кто без глаз. Они же у станка больше не смогут встать, хлеба вспахать, ничего не смогут заработать на тот же хлеб. А сейчас и подавно! А что делает гузнонист? Обрекает тех на жалкую жи… нет, даже жизнью это не назовёшь, язык не поворачивается. Это жалкое существование. А ведь от этих уродцев и сами гузнонисты шарахаются! И монеты в руку не сунут. И зачем, скажи, вы молящих о смерти в живых оставляете? Чтобы самолюбие потешить: «Экий я молодец! Обрёк ещё одну душу на нескончаемое страдание!». Выходит, что все гузнонисты своего рода жрецы… как его?.. Молоха из Библии! Во!       Яру нечего было ответить. Теперь его очередь смотреть на огонь не смыкая глаз и размышлять.       — А ты что думаешь? — Обратился Алексей ко мне.       Я снисходительно улыбнулся:       — Бог нам всем судья.