Дорога окоянного

      Жуткая боль пронзала мою голову тысячей игл. Незаметно для себя, да и для Яра, как выяснилось после, я отключился словно лампочка. По словам «доктора» Ярика, это произошло не только из-за раны, а больше из-за всеобщего истощения как морального, так и физического. На самом деле меня удивило то, что они не бросили меня там, у реки. Алексей мне рассказал о том, что они подвергали себя большому риску из-за меня. Потому что по берегу снуют туда-сюда много патрулей красных.       — Долгие переходы совершать вам полностью противопоказано. Вам нужен отдых и хорошее питание — говорил мне Яр, и каждое его слово било по голове, будто тяжёлый кузнечный молот, но не от того, что они меня шокировали, а больше от того, что они казались слишком громкими.       — А тебе покуда знать, ты же не доктор! — вскрикнул Алексей.       — В отличии от тебя, Лёшка-рыбёшка, я книги читал…       — И что?       — А то, что я знаю всякое, но понемногу, в том числе и дело Гиппократа!       — Кого?       — Боже, други, хватит! — взвыл я — Голова трещит как лёд по осени, а вы тут бранитесь, будьте вы людьми…       Они замолкли. Слышно лишь шелест оставшихся листьев на дубе, под которым мы и пристроились, да карканье ворон где-то над головой. Иногда, в такие моменты, на ум приходят песни, которые распевали деревенские старушки у своих изб. Да и молодые тоже любили их петь по праздникам, во время гулянок, хоть эти грустные песни совсем для гуляний не подходят.       — Чёрный ворон, чёрный ворон… — неожиданно для всех начал петь Алексей. Я поддержал, а Яр лишь заворожено слушал, слов, по всей видимости, он не знал.

      Что ты вьёшься надо мной?

      Ты добычи не добьёшься,

      Чёрный ворон, я не твой!

      И вновь наступила природная тишина. Мы втроём сидели под дубом и молчали. О, как прекрасна эта тишь была. Хотел бы я стать деревом, дабы вечно быть блаженным не смотря ни на что. А ведь на самом деле дерево близко к человеку, но и, возможно, даже превосходит его в близости к Божественному.       И вновь молчание прервал Алексей:       — Вот, Яр, понимаешь теперь? Город никогда тебе такого не даст. Этот вечно жужжащий улей далёк от природы, от того, откуда мы изначально пришли. В городе есть кабаки с десятками умелых музыкантов, но не могут они обладать такой силой, которую имеет народная песнь. Скрипачи играют на своих пищалках денно и нощно, но каждый раз ты забываешь их музыку напрочь. А вот народная песня живёт в душах этого самого народа с самой древности и по сей день. Вона мы с товарищем как исполнили! А ведь и не встречались никогда, да и жили мы, считай, на разных концах земли.       Яр хотел уж было возразить и в очередной раз разжечь спор, но вдали послышалось буханье пушек. Мы поднялись. Признаться, удалось мне это не без труда.       — Ну что? Пойдём поглядим что там творится? — предложил Яр.       — Ты что, с дубу рухнул, дятел?! — завёлся привычной яростью Алексей.       — Да мы одним глазком! Так… Издали.       — Ну раз одним глазком, то можно — подытожил я. Алексей уступил.       Ребята повесили на спины свои вещмешки и винтовки, а мне же оставалось лишь плотнее закутаться в шинель. Очень непривычно без своих вещей. И как это только господа-офицеры без сумок живут — не ясно.              Шли мы, из-за моей больной ноги, довольно долго. По пути подыскали палку, которая стала мне тростью. Благодаря этому мы незначительно ускорились. Преодолев пару полянок, мы взобрались на поросший лесом холм. На его вершине, среди кустов и камней, мы и притаились.       Снизу, у подножья, шёл бой. Увешанный алыми знамёнами бронепоезд был атакован казачьим войском. Без страха казаки неслись на состав, пачками валясь на земь под плотным огнём винтовок, пулемётов и башенного орудия.       «Смотри!» — воскликнул Яр, указывая подбородком направление. На фланге, с холмов спускались всадники, рысью заходили в тыл, мчались на сближение, наотмашь махая шашками. Снизу, у поезда люди загудели, закричали. «Дрогнули…» — догадался я. Пулемёт на подставленном фланге заглох. Я поднялся. «Ты чего?!» — вскрикнул Алексей. Он ещё что-то говорил, но я уж не слышал ничего. Стал спускаться вниз, невзирая на боль в ноге. Вдруг, останавливаюсь, слышу — ветки, да сухие листья хрустят. В мою сторону идут. Схватился за наган и дальше иду сквозь большие кусты. А как вышел — мне на встречу лицо узкоглазое, и сразу вдарил по нему свободной рукой, он аж упал. За ним ещё с десяток таких же узкоглазых шли. Я наган к небу и вжал на тугой спуск. Эхом по лесу разнёсся хлопок выстрела. «Стой!» — кричу — «Куда?! Живо все обратно!». Хватаю за грудки первого, которому и вдарил, да к товарищам бросаю. Они смотрели на меня растерянно. Глаза были полны страха и непонимания. Я выстрелил в воздух ещё раз и наставил пистолет на них. Теперь им всё стало ясно. Они развернулись и побежали вниз по склону, обратно к поезду, и я вслед за ними.       Обходившие с фланга казаки уже врезались в позиции обороняющихся. И толпа азиатов бежала от них прямо на меня. Я крутил наганом: «Стой! Назад!», хватал бойцов, толкал их обратно. Вертелся как чёрт среди толпы, рвал одежду, тыкал револьвером в морды, ругался. «Стой! Убью!» — кричал надрываясь. И что-то щёлкнуло у меня в голове, перестал останавливать бегущих, вскрикнул лишь «Вперёд!.. За мной!», и сам пошагал вперёд, не оборачиваясь. Я чувствовал, как бегущие останавливаются позади. Сосредоточил их внимание на себе, стал более сильным фокусом, чем то, от чего бойцы побежали. Не успел я опомниться, вокруг меня сбилось несколько десятков бойцов, и я приказал им сделать то единственное, что было нужно: идти в штыки…       Привстав на стремёнах, подняв клинок, мчался на меня бородатый казак. В голове проносились молитвы одна за другой и благодаря лишь этому, да воле Божьей, я не дрогнул, не растерялся. Прицелился навскидку и вжал на спуск. Попал! Казак, выронив шашку, схватился за голову, и весом своим оттянул вожжи. Конь встал на дыбы, всадник выскользнул из седла и рухнул на землю. Из меня вырвалось непроизвольное: «Ура!», и азиаты хлынули вперёд меня, заливаясь устрашающим криком. Казаки пытались рубить бойцов, те в ответ кололи штыками и коней и людей. Опрокинутые, смятые всадники исчезали в неудержимом потоке. Казаки повернули и поскакали прочь. Вновь разгоралась ружейная стрельба, с новой силой застрочили пулемёты. Бойцы бежали вперёд, я от них безнадёжно отставал, и, в конце концов, остался один среди бездыханных тел и истошных воплей раненных.       Что же я натворил… Плюхнулся на землю, ужасаясь своему поступку. Я же, чёрт возьми, помог красным. В горле пересохло, голова раскалывалась, а по подстреленной ноге, будто ножом водили. По штанине растекалась кровь.       К чёрту! Я поднялся, мыча от боли и зашагал обратно к Яру и Алексею. С трудом удавалось мне переставлять больную ногу, всё норовил снова упасть. Казалось, прошёл я уже много, а оглядываюсь — всего метров пять, не больше. Вот ведь, дёрнуло меня! А на кой?.. Всё вокруг завертелось.       Господи, молю тебя — уврачуй душевные и телесные раны мои. К стопам твоим припадаю. Во славу Твою…       И перекрестился. Казалось, что мне ещё делать?.. Лишь молиться.       Господи, молю тебя о спасении своём. Господь, всегда милостив ко мне ты был, прошу и ныне — спаси меня, Господи, из ямы, в кою я по безрассудству прыгнул. Господи, помилуй.       Прям над ухом моим заржал конь. От неожиданности я отпрянул и свалился в грязь. Конь вновь проржал и запыхтел, стуча копытом о землю. Это был тот самый конь, чего хозяина я только-только пристрелил. И осенило меня тогда. И вновь благодарил я Бога. Встал, отряхнулся. Зашаркал к спасителю моему. Конь стоит гордо, не шелохнётся, только копытом бьёт в землю в нетерпении. Неуклюже я взобрался на него, прильнул к его гриве, да погладил по сальной шее. Только взялся за вожжи, конь заржал, встав на дыбы, а как приземлился — поскакал не совсем туда, куда мне нужно было, в обход холма, с которого я спустился, но возражать я не стал, знал, что Дух Святой им овладел и несёт теперь меня ко спасению моему.       И не зря я доверился. Обскакав холм, конь вынес меня на равнину. Вдали, прочь от меня, бежали две фигуры. В раз смекнул я в чём дело, и пришпорил своего спасителя. Не без труда, но смог я их нагнать. Яр запнулся и упал, Алексей сразу же схватился за винтовку, развернулся и направил её в мою сторону. Конь чуть было на Алексеевский штык не напоролся, и вновь на дыбы вскочил.       — Ах ты ж тварь эдакая! Пригрели змею на груди, поверили тебе, а ты вона как! — Закричал Лёша, надрываясь до хрипоты.       Яр сидел на коленях и рыдал:       — Как мог ты?! Как мог?..       — Послушайте вы ради Бога! — Попытался я их вразумить.       — Не будем мы тебя слушать! Один раз послушали, и на тебе! — Завёлся Алексей.       — Вы неправильно поняли!       — Всё мы поняли! Сейчас ты нас застопоришь, а потом нас твои товарищи краснопёрые скрутят! Дай уйти нам, ирод!       — Поверьте мне, не коммунист я!       — А кто говорил, что драки эти тебя не интересуют? — взвыл Яр.       — Вот-вот! — Поддержал Алексей. — Ты нас оставь, сделай хоть одно доброе дело, коммуняка клятый! Я ведь сейчас и зашибу тебя тут! У реки не получилось, но сейчас точно тебя кончу!       — Я с вами, вот вам крест! Стреляй, коль совести не жалко! — Из глаз моих полились слёзы — Стреляй! Ну, стреляй!       Алексея трясло. Толи от злобы, толи от нерешительности, або от всего сразу, что кровь из носу потекла. Яр до сих пор рыдал, как маленький. Ну, а я был твёрд. Лились из глаз моих слёзы, но верил, что товарищ не выстрелит. Конь подомной с копытца на копытце перескакивал, всё пыхтел, как бы тоже пытался за меня словцо замолвить.       Наконец, Алексей опустил винтовку, а затем рухнул на колени, и пряча от меня взгляд вымолвил: «Делай что хочешь, воля твоя». Я спрыгнул с коня, свалился в сухую траву от резко подступившей к ноге боли, но затем встал и кинулся прижимать этих двух к груди своей, и лились ручьями слёзы из глаз, и целовал я их в волосы и в потные их чела.       И рыдали мы тогда битый час в поле том как три бабёхи. А конь всё скакал вокруг, ржал, пыхтел, прыгал — будто радовался.