Неразумные

      Эрен заваливается к Зику посреди ночи: помятый и недовольный, на щеке ссадина, рассечена бровь и из нее кровь по виску хлещет, под глазом наливается красно-лиловый синяк, но сам выглядит почти бодрячком — только пыхтит себе под нос и мнется на пороге, не находя в себе смелости подойти ближе. Зик скидывает с себя стеганное одеяло, садится на краю кровати и смотрит на Эрена так, что у пацана под сердцем трепещет буйной птахой вина и чуть заметно краснеют уши: был бы строже — заставил бы на горохе голыми коленями стоять. Колени, к слову, тоже чем-то огорчены: не то свалился со скейта, не то с кем-то во взглядах разошелся. Хотя, Зику оба эти варианта кажутся далекими от истины — Эрен же такой идеальный.       Эрен губы дует, но подходит к брату ближе и раздраженно плюхается на край кровати так, что в матрасе поскрипывают пружины, но паршивец внимания на них не обращает — лишь откидывается назад, заваливаясь в закуток одеял и подушек, кровью перемазывает простынь, на паркете остаются комья грязи с изношенных в смерть отцовских берцев. Эрен, наверное, и закурил бы прямо здесь — так уже случалось, когда наглости хватало с головой. В последний раз Зик ему влепил добротную затрещину. А в предпоследний запретил пересекать порог его комнаты. Эрен, конечно же, тогда влез через окно на втором этаже, мотивируя тем, что Зик только про порог говорил, а про окна речи не шло совсем, но как Зику, должно быть, осточертела эта Эреновская черта.       Зик хлопает брата по животу, рычит что-то про грязную одежду и чистую постель, а еще про то, что родители сильно волновались, но встает с кровати и выходит за дверь. Эрен даже не шевелится: уперся взглядом в белый, почти больничного цвета потолок, и думает, что пахни здесь какими-нибудь медикаментами, как пахнет в кабинете отца, он, наверное, давно бы перепутал это место с одной из тех больничных палат, в которые его частенько таскали по детству. Может, нашлось бы у Зика в закрытых ящичках и пару шприцов, может, и физраствор — видит Бог, Эрен никогда не знает, что на уме у родного брата.       Что ж, не то чтобы совсем родного, но отец у них общий. Насколько знает сам Эрен, у Гриши была первая жена, которая Зика ему и родила. В нее-то он такой весь из себя: глаза небесно-голубые, да и волосы светлые — совсем на вид-то ангельский, даром, что по молодости на него девчонки пачками вешались. Но потом загадочная Дина спуталась с каким-то недоноском-бухгалтеришкой, сына Грише балластом оставила, и смылась, словно и не было никогда. Там через несколько месяцев умерла: не то машина сбила, не то сама куда влетела — тема эта никогда не поднимается ни за семейным столом, ни на едине с отцом, но и старший Йегер недолго горем упивался: через пару лет познакомился с очаровательной финансисткой, потом любовь-морковь, конфетно-букетный период. Зик еще подушечку с кольцами на торжестве нес, вынаряженный в белоснежный пиджачок, пока Гриша с Карлой у алтаря стояли. Тогда видно еще не было, но под сердцем счастливая Карла уже носила Эрена. Вот Эрен и родился — маленький карапуз, тоже в мать пошел: черты лица мягкие, волосенки шелковистые, глаза только отцовские. И смотреть Эрен умел точно как отец, что в секунду в несуразном мальчишке угадывалась эта искорка: вот он — младший сынишка доктора Йегера.       Впереди щелкнул замок двери, и Эрен оторвал от подушки голову: на пороге стоял Зик, в руках пара свертков марли, склянки, ватки, таз с водой; на переносице дурацкие круглые очки, которые он наотрез отказывался менять на линзы, хотя Эрен давно уговаривал брата сделать шаг в будущее — так у него бы закончились оправдания для того, чтобы не творить с мальчишкой очередную глупость.       — Расскажешь мне, наконец, что у тебя стряслось? — издалека начинает Зик, присаживаясь к Эрену вплотную, и тянет за рукав кофты, мол, вставай, придурок, ты мне всю постель замараешь.       Эрен молчит: уставился на кровоточащие царапины на запястьях, свел ноги между собой и дуется. Зик сразу смекает: зацепили за живое. Значит, все же подрался.       — Никогда такого не было, и вот опять, — Зик смачивает вату в какой-то жиже, по комнате разносится едкая медикаментозная вонь, и Эрен чувствует, что хваленая интуиция действительно работает: вот и спальня братца превращается в койко-место душевнобольного. Или контуженного. Кто знает: ни к тем, ни к другим Эрен пока не причисляет ни себя, ни брата. Хотя потяни по ветру жареным еще раз так, как тянуло сегодня, и Эрен не станет заговаривать о своей адекватности на полном серьезе.       К щеке прислоняется мокрый мерзкий ватный шарик, Эрен орет так, словно ему дергают зубы на живца, и, кажется, в комнате на первом этаже ворочаются выдернутые из сна предки. Зик приставляет указательный палец к эреновским губам и шипит на грани слышимости, ворочая глазами так напряженно, что Эрен все же замолкает и стискивает зубы до скрежета. Вторая попытка дается легче: паршивец не вырывается, не пытается разбудить весь район, только морщит нос и зажмуривается, принимая заботу своего брата как нечто само собой разумеющееся. Вот только Зик не обязан залечивать Эрену раны каждый раз, как тот обосрется — это не работает так.       — За что подрался-то хоть? — хмурится Зик, влажной тряпкой ведя по изодранным в мясо коленям брата. Потасканные, дырявые джинсы он стянул еще минут 10 назад, и теперь Эрен сидел, немного возвышаясь над устроившимся на коленях перед мальчишкой мужчиной, в трусах, носках и его, зиковской, толстовке и пыхтел от неприятных прикосновений грубоватой ткани к раздраженной коже.       Зик и не надеется услышать от Эрена мало-мальски вразумительный и осознанный ответ: думает, что тот снова отшутится, что отвертится, быть может, просто промолчит или неоднозначно махнет рукой, будто бы ему на это совершенно наплевать, подумаешь, забились с какой-то лярвой до сломанных носов и вывихнутых запястий. Но в тишине комнаты слышно, как надрывно ноздрями втягивает Эрен воздух с ароматом спирта, и его прорывает. Его прорывает, и он рассказывает обо всем: про Хисторию, про ее отца, про косые взгляды одногруппников, про дебильные смешки косорылых уродов тоже рассказывает, и про то, как он врывается в толпу убогих, пускающих по универу нелицеприятную утку о его подруге, и отсыпает каждому с горкой — Эрен хлещет Зика правдой-маткой по щекам и ждет, когда умный брат сделает свои выводы. Хистория, конечно, девочка далеко не божий одуванчик: выбьет зубы, местами поменяет и носом не поведет, но бьющее через край чувство справедливости и бездумной храбрости с детства Эрена на поводке бешеным псом водит, частенько затаскивая в самые жопы ситуаций.       — Нехуй было чушь пороть — целее были бы, — Эрен сплевывает кровь со слюной в задвинутый почти полностью под кровать тазик, едва попадает, ловит на себе гневный взгляд брата, но глаз не отводит. Зик на его щеку наклеивает пластырь с динозаврами — вымахал, а ума не прибавилось — и выносит в переднюю второго этажа скляночки. Вернется — проведет нравоучительную беседу.       Зик спускается вниз, заглядывает в родительскую спальню: шторы сведены, тихо бормочет на фоне телевизор, и Гриша Карлу обнимает по-медвежьи, закидывая длинную руку ей на талию — большая ложка. Отцу вставать завтра с первыми петухами — было бы не очень, разбуди его Эрен за пару часов до будильника. Он тихо дверь захлопывает, улыбаясь уголками губ, навещает кухню; наливает стакан воды себе и Эрену, выуживает с полки поднос на смешных ножках (Эрен с него всегда смеется — нелепица), нарезает в глубокую пиалу яблоко и изо всех сил старается не шелестеть пачкой чипсов. А что, будет спонтанный ночной перекус. Зик не знает наверняка, есть ли для такого мероприятия какое-то особое обозначение, но уверен, что Эрен охотнее его послушает, если поставить ему еды перед носом.       Зик замечает на столешнице пачку сигарет и взвешивает: так ли сильно ему хочется курить, или это подождет утра, но вспоминает мордашку побитого Эрена и закидывает ненужные идеи на дальние полки сознания. Он подхватывает поднос, пересчитывает ступени еще раз, старательно маневрируя между скрипящих досок, а в том, какие именно доски скрипят, он уверен больше, чем в своем имени — они все их с Эреном перескрипели; поднимается к себе и толкает приоткрытую дверь бедром.       В Зиковской кровати спит паршивец, закинув все конечности разом на комок одеяла — в этом они с отцом похожи. Впервые Эрен выглядит так, будто бы всем доволен: и подушка удобная, и по ногам сквозняк не тянет. Он дремлет, бормоча какую-то тарабарщину себе под нос, совсем не хмурится, между бровей разглаживается залом, распущенные волосы разбросаны по подушкам. Цены бы Эрену не было, не разбросай он свои лохмотья по всему полу. Но хотя бы не ворчит, наблюдая, как брат ногой спихивает рваные грязные тряпки в одну кучу — завтра выстирает. Эрен спит, и только в такие редкие моменты абсолютного спокойствия он может позволить себе быть беззаботным подростком. Что уж говорить: нравоучительная беседа откладывается до утра.       У Зика от счастья щемит сердце.       Мужчина оставляет на рабочем столе поднос, зашторивает окна — знает: Эрен часов до 12 не проснется точно — скидывает тапки и только в этот момент замечает, что мальчишка нагло забрался в пижамную рубашку брата. Она, должно быть, болтается на плечах — не по размеру, — еще и пуговки перепутал. Зик перестегивать их не собирается — как в рубашку влез, так из нее и вылезет — укладывается в постель, отбирает у Эрена скомканное одеяло и укрывается, закидывая руку брату на талию. В этом на отца и он похож.