Неразумные

      Зику жить с утра хочется еще меньше, чем открывать глаза: солнце пробивается даже сквозь плотную ткань штор, за окном птицы поют свою сумбурную муть, справа холодом веет от простыни, и глаза все же приходится разлепить. Эрена нет. Пропали и шмотки из-под стула. Ночник выключен. Что ж, значит Эрен проснулся даже раньше Зика.       Мужчина усаживается посреди кровати по-турецки, складывая ноги друг на друга, вытягивается вверх — суставы хрустят в нескольких местах одновременно, и в такие моменты Зик искренне завидует своему молодому гиперактивному брату. Очки находит на столе у окна. На подносе не хватает чипсов — кто, кроме Эрена, мог есть чипсы ранним утром, Зик не знал.       Он открывает шкаф, стоя в холодной комнате в одних лишь хлопковых полосатых брюках, с плечиков сваливается однотонная футболка, и Зик решает, что это знак, а перечить воле случая нет ни нужды, ни настроя. Вот заполошный Эрен бы, конечно, начал залупаться на кусок ткани. Сказал бы, что мелким сошкам не давали полномочий управлять его судьбой, что он — хозяин своей жизни, что только ему решать, какую именно футболку он наденет сегодня и почему. Хотя, припоминается, у Эрена в шкафу бардак, так что залупаться на каждую упавшую с плечиков вещь ему бы не хватило нервов.       Зик спускается на первый этаж нехотя, словно бы идет на каторгу или казнь, на паркете замечает россыпи перламутровых блесток яркого розового цвета и примерно догадывается, кому они могут принадлежать. С кухни тянет ароматно какой-то выпечкой, и Зик в очередной раз хвалит отца за выбор супруги. Мало того, что Карла занималась почти всей работой по дому: готовила, стирала, вела хозяйство в саду и оранжерее, так еще и любила Зика не меньше, чем Эрена. Для нее они оба были любимыми сыновьями, даже если со старшим разница в возрасте была от силы лет шестнадцать. И Зик за это был безмерно ей благодарен. Честно говоря, и сам Зик Карлу любит как родную мать, потому что свою он и не помнит вовсе, но называть Карлу мамой никак язык не поворачивается, хотя бы потому, что он уже достаточно взрослый для эмоционального порушения в беспросветную череду детских огорчений и разочарований. Даром, что говорят: все мы родом из детства. Недодали, недолюбили, недослушали, обидели. Родители с самого рождения на чистом холсте рисуют: кто розовые сердца, кто математические уравнения, кто члены на полях и кривых чертей, а детям кисти не дают — не дорос, еще маленький, испортишь. И к сознательному возрасту на холсте места не остается совсем: мам, пап, где рисовать? И Карла становится тем самым ластиком, отбеливателем и пятновыводителем, обесцвечивая весь этот испачканный глупыми взрослыми холст. Теперь на нем рисует Эрен — он художник, ему виднее.       За плитой в кухне крутится Карла, напевает себе под нос какой-то знакомый незамысловатый мотивчик, одним движением переворачивает румяный блинчик на сковороде и не поднимая глаз клацает по кнопкам на вытяжке. На кухне распахнуты стеклянные двери на задний двор, откуда-то из сада раздается счастливый лай Десны, она, разумеется, снова гоняется за белками, и ей придется мыть лапы. Кухонный стол усыпан теми же блестками, что и паркет в передней, и Зик находит причину. Эрен сидит на кожаном диванчике, прижав к груди одну ногу со сбитым коленом, вокруг него разбросаны баночки и кисточки, пакетики с цветными переливашками и гора пластиковых заколок. Он не поднимает взгляда и, наверное, даже не замечает, в какой момент Зик появляется на пороге кухни — сосредоточенно приклеивает на заколку непонятный шарм (издалека не видно, но по форме и цвету напоминает ромашку), — вывалив язык. Зика удивляет безмятежность ситуации, и он запоздало вспоминает, что сегодня суббота. Обычно в это время Эрен уже оживленно спорит с отцом из-за очередного расхождения во взглядах; иногда смиренно выслушивает гневную тираду матери по поводу того, что снова вернулся домой очень и очень поздно, молча. Карле в этом доме никто и никогда не возражал, потому что все ясно осознавали, что ей — мягкохарактерной — и без того бывает тяжело управиться с тремя здоровыми лбами, но в расчет идет еще и то, что Эрен косячит за троих, поэтому каждый помогал Карле в силу своих возможностей, и, как ни странно, Эрен обладал очаровательной чертой характера: обосрался — уберу, — потому и поводы серьезно ругаться исчерпывались уже на берегу, либо их никогда особо и не было. Иногда к Эрену приходила Хистория, и они запирались у него: смотрели фильмы, ели мороженое, общались о своем. Иногда не приходила. В такие дни он сам смывался из дома ни свет ни заря. Возвращался очень поздно, и, как правило, Карла встречала его на веранде. Иногда не возвращался.       Но Ад еще не замерз, поэтому такое в доме Йегеров происходит впервые. Зик пятерней озадаченно почесывает голову, припоминая события прошедшей ночи — болят уставшие глаза и голова тяжелая, и даже представлять ему боязно, как же помято сейчас выглядит его лицо — Эрен постарался. Но не будь он Эреном: не чудил бы вечно, не доставлял бы хлопот, не попадал бы в такие непролазные задницы, что выбираться из них потом тяжело и с кровью, даже, случалось, неосознанно втягивая и друзей, и родных за собой, хотя, может, и не хотелось совсем — Зик бы высыпался нормально, совершенно не зная головных болей и патчей от темных кругов под глазами. Но Эрен есть, и он рядом, и он чудит, ведомый выводком своих странностей и глубоко скрытых, мало кому известных мотивов, поэтому каждому, кто с ним знаком близко, приходилось учиться ходить на руках.       Карла краем уха ловит топот босых ног по паркету, от блинов отвлекается и голову поворачивает: Эрен лоб по центру морщит и кисть в полупрозрачную банку макает, а чуть подальше — почти у самого бара — стоит Зик и смотрит вокруг сонно. Он сладко зевает, ладонью рот прикрывая, и мама улыбается так ярко, что рядом с ней стушевывается само солнце.       — Зик, милый, доброе утро! — Карла свежа: цветет и пахнет, как магнолия в мае. На ней какие-то старые трикотажные тряпки: недлинные шорты с расплывшимися мокрыми пятнами на бедрах (маме, казалось, фартук был только для вида нужен — руки-то она все равно об одежду вытирала ненароком) и растянутая серая футболка с давно истертым принтом — Зик сходу узнает в ней Эренскую, купленную лет 5 назад на одном из тех миллионов рок-фестивалей, куда Эрен брата бесконечно таскал, футболку с логом популярной когда-то группы — паршивец мог и руки сломать тому, кто ее, бесценную, в сушку закинет. А сейчас ее с удовольствием завязывает в тугой узел на животе мама — он и не жалуется даже. Карла с утра выглядит так, будто прямо сейчас готова на июньскую обложку фотографироваться, и это в ней Зика всегда поражает. Не смог бы Зик и за все деньги мира поверить в то, что Карла с утра не сидит со скорбным лицом на краю кровати, свесив ноги над тапками, и не смотрит на будильник обреченно.       — Хуютро, — вполголоса бубнит Эрен, вечно чем-то недовольный, и в голову ему несильно прилетает рулон бумажных полотенец. Он толкает со стола небольшую колбу, заткнутую пластиковой пробкой; баночка падает со звоном на паркет, и из нее эта пробка вылетает. На полу теперь невообразимо стильное блестящее море. Эрен неподъемный взгляд с просыпанных блесток на маму переводит и обратно, и Зику на лицо брата смотреть больно почти физически: грубая корка на щеке в том месте, куда вчера пластырь динозаврий был прилеплен, синяк лиловый растекся по переносице и выше. Но, по крайней мере, Эрен может открыть глаза. Зик вспоминает, каким в его возрасте был, и обижается на самого себя — после таких бессонных ночей на утро он и головы от подушки оторвать не мог.       — Не выражайся! — Карла на сына короткий строгий взгляд бросает и влажными руками о ткань шорт елозит — милые махровые полотенца, конечно же, существуют только для того, чтобы застилать ими поверхности кухонного гарнитура в самых неожиданных местах. Мамы. На ее темные волосы, привычно утянутые тугой резинкой, прыгает солнечный зайчик. Он резвится среди локонов, с места на место их перекладывает и плетет пышные косы, зарываясь среди прядей, будто в прятки играет. Женщина легко лишь только улыбается, жмурится от его теплых прикосновений и быстро добреет, как добреют всю любящие матери, — Это мы еще с тобой о твоих вчерашних приключениях не говорили, Эрен.       И Эрен сразу тускнеет — от взгляда проницательной до мозга костей Карлы тяжело было что-либо утаить: любую незначительную мелочь она подмечала и во всем старалась помочь. Иногда мама лезла не в свое дело: вроде и нос сует, куда не просят, вроде и делать с этим что-то надо, но своей искренностью она топила сердца, и каждая секунда ее драгоценного внимания была ценнее целой жизни. Но Эрену оправдываться второй раз за сутки едва ли хотелось: он мог бы отмахнуться парой слов о том, что это несчастный случай, что мама себе надумывает, что были причины так рисковать лицом, но мальчишка чувствует волнение матери, словно бы даже воздух в комнате им насквозь пропитан, и сам для себя решает, что на любой ее вопрос ответит.       — Что с твоим лицом, дорогой? — Карла руки к взбалмошному ребенку протягивает и чуть взъерошивает копну длинных темных волос на макушке — из низкого пучка выпадают пряди, они малость глаза застилают, но мама осторожно их за ухо заправляет, едва касаясь теплой кожи кончиками пальцев, и смотрит так, что у Эрена сердце в грудную клетку ударяется. Кому, как ни ему, знать отлично: есть примерно миллиард возможных путей, куда завернет их разговор, но что бы ни произошло, она Эрена ругать не будет. Не будет и воспитательных бесед, домашнего ареста тоже. Карла просто хочет знать о его проблемах: просто выслушать, придерживая за руку, просто аккуратный совет дать, просто поддержать, если ему это нужно. И Эрену это нужно больше, чем кому-либо.       — Я, конечно, свою моську очаровашки держу уже давно, но когда скот пытается качать свои права, я терпеть не стану. И тот придурок говна сполна отхлебнул за свой длинный язык! Слышала бы ты, как хрустнул его нос! — Эрен немного даже горделиво на Карлу смотрит, сжимая ладонь в кулак, а потом чуть виновато голову склоняет — самим нутром чувствует, как же сильно мама за него беспокоится. Он свою большую для Карлы ладонь кладет поверх ее нежной руки и пальцем теплую кожу поглаживает — словами он любовь показать не умеет почти, потому и пользуется тем, чем в совершенстве владеет, — Но все в порядке, мам, не волнуйся за меня! У меня проблем точно никаких не будет. Ты же знаешь, профессор Аккерман за меня в любую воду нырнет, — он виском на плечо матери укладывается осторожно и светится так, что рядом с его улыбкой блекнет мир. Зик видит и знает: характер, взгляд из-под пышных ресниц, да даже манера держаться отцовская — такую ни с чем не спутать, а улыбается Эрен точь-в-точь как мама.       Карла ладонью оглаживает больную щеку Эрена, шепчет о том, что всегда будет на его стороне, даже если весь мир вдруг от него отвернется. Эрен пыхтит у нее на плече, прижав колени к груди: за последний десяток лет он порядочно вымахал, на целую голову переплюнул маму, почти догнал отца, но в тот застывший во времени момент, когда он изо всех сил держит в себе тихий всхлип, и его нос чуть заметно краснеет от слез, Зик понимает, насколько же Эрену осточертело быть сильным. Он в нем видит того маленького, потерявшегося во вселенной, шмыгающего носом мальчишку в слезах, которому так сильно нужна любовь и поддержка. И Зик готов подарить ее Эрену всю, без остатка, — всю, что у него есть.       Карла невесомо сына в лоб целует, а Зик любуется лучшими людьми в его жизни самозабвенно: стоит на пороге кухни, ослепленный их искренностью, и поверить не может, что так в этой жизни бывает, и запоздало вспоминает, что человеку нужно дышать. Временами Зику даже кажется, что Эрен и Карла на самом деле какие-нибудь ведьмы, или серены на худой конец: по-другому объяснить эту магическую притягательность он просто-напросто не мог, да и с детства был уверен, что настолько красивых людей в природе не существует. И не существует такой чистой и искренней любви. А потом в его жизни появилась Карла и привела за собой Эрена. И оказалось, что верить в сказки нужно больше, чем самому себе.       С паузы слетает замершая секунда, по стенам снова скачут летние пестрые зайчики, по кухне плывет аромат свежего кофе, и Карла со стуком ставит на столик две одинаковых кружки. В Эреновской сливок больше, чем кофе и, наверняка, совершенно дурное количество карамели — у Зика плещется угольно-черный кипяток. Эрен всегда шутил, что брат может молотые зерна водой даже и не заливать — хавать ложкой прямо так, на сухую, и ничего с ним не станется, потому что крепче той черной гущины, которую Зик так сладко посербывал через край, человечество напитка еще не придумало.       Мужчина рядом с Эреном на диванчик присаживается и с интересом поглядывает, что он такое вытворяет: парень двумя пальцами держит белую заколку, зачем-то мажет по ней кистью, отчего она становится будто влажной, потом маленькую баночку открывает и сыпет из нее блестки прямо так. И Зику это кажется диким. Блестками засрано все вокруг: пол, стол и кружка на нем, в кофе эти несчастные песчинки плавают тоже, и пить его никто уже не будет; Эрен и сам весь в сверкающей пудре, будто лицом в нее укладывался. На паршивце нет штанов, и в теплом свете мерцают усыпанные блестяшками бедра, только ночная рубашка с плеча сползает, оголяя слегка овеянную солнцем кожу. Зик собственным мыслям ухмыляется: видит Бог, он готов со всем, что имеет, расстаться, лишь бы Эрен прямо сейчас натянул на себя хотя бы шорты — нежная кожа брата, переливающаяся перламутровыми бликами в лучах утреннего солнца, будоражит ум. Когда Зик впервые за сегодня разлепил глаза, ему хотелось умереть, но он не простил бы мир, провидение и судьбу, если бы его желание исполнилось — он не смог бы увидеть такого по-особенному загадочного Эрена, и в этом была бы его самая большая потеря.       Мальчишка откладывает заколку ко всем остальным и неожиданно разворачивается всем телом — Эрен не был никогда бесноватым, но, когда на Зика так внезапно падал взгляд двух изумрудных глаз, сомнения заполоняли голову очень стремительно. Одна нога брата укладывается на его бедра, вторая уже согнулась в колене и теперь неудобно подпирает спину, а Эрен сидит и смотрит, будто бы ждет чего-то важного: реакции, слов, жестов — Зик голову брата представляет как одну бездонную пустошь или миллионы световых лет космического пространства, где в хаосе раз в тысячелетие взрывом сверхновой рождается какая-нибудь неплохая мысль и постепенно угасает, оставляя после себя нескончаемые потоки радиации. Наверное, один из таких взрывов и убил динозавров. Наверное, Зик уже давно облучен и медленно умирает от неизлечимой болезни. Зик не знает наверняка, что в действительности у Эрена на уме, но ему было бы очень интересно однажды блукануть в этом ветвистом лабиринте из мыслей и рефлексий. Но сейчас брат молчит и ждет, невинно хлопая своими длинными ресницами, и Зик впервые в жизни не знает, что ему делать.       У Эрена на кончике носа мерцающая клякса, красный след от подушки на щеке, липковатые недотертые пятна от пластыря на коже, и на дне глубоких глаз шелестит малахитовый лес и отливает в золото. Мужчина в этом лесу и рад потеряться безвозвратно.       Зик мимолетный взгляд на Карлу бросает: женщина стоит к ним спиной, венчиком помешивая белую густую массу в глубокой прозрачной пиале, и на детей совсем внимания не обращает. Он Эрену на глаза ладонь кладет, и мальчишка хотел бы возмутиться — прикрикнуть, легонько братца по макушке кулаком треснуть, чтобы отвязался, но длинными пальцами цепляется за его руку и не шевелится — ждет, что же в следующую секунду произойдет, и, когда Зик подается навстречу, и его губы накрывают губы Эрена, он скулит в поцелуй. Тихо скулит — Карла, наверное, даже и не замечает, а если замечает, то думает, что шалит на улице собака, носом зарываясь в ковер голубых незабудок. Зик сминает нижнюю губу нежно, чуть касаясь ее потрескавшейся (от идиотской привычки Эрена облизывать губы) кожи своими и бородой щекочет брату щеки. Эрен глаза не закрывает сначала даже — пытается сопротивляться, пытается Зика грызнуть как-нибудь больно, чтобы не выкидывал больше таких глупостей, пытается промычать в поцелуй гадости обидные, но быстро очень сдается. Не дерется, зубы не выбивает — пальцы в своей руке сжимает весьма ощутимо, так, что Зик брови к переносице сводит и напрягается всем телом. А потом Эрен шумно ноздрями воздух втягивает (даром, что включенная вытяжка шумит за них обоих), пятерню в курчавые волосы на затылке запускает и оставляет в этом поцелуе всего себя.       Зик хочет брата на руки подхватить, не отнимая губ утащить в комнату наверху или в старую беседку среди деревьев, и целовать, целовать, целовать, пока искры из глаз не посыплются, но приоткрывает глаз — Карла тянется выключить свет над плитой, поднимаясь на носочки, — и резко отстраняется. Эрен на Зика смотрит обиженно, словно на мальчишку-хулигана в детской песочнице, нарочно прыгнувшего на его замок, наверное, и дыру пылким взглядом прожигает меж глаз, но мужчина заговорщически подмигивает и искренне надеется, что Эрен все же не законченный придурок.       Тишина наполняет кухню в тот момент, когда Карла клацает кнопками где-то наверху. Зик двумя пальцами Эрена за подбородок дергает и взглядом упирается куда-то в скулу.       — Сильно болит? — он подушечкой пальца оглаживает рубиновую ссадину чуть ниже глаза и тяжело сглатывает, затылком ощущая заинтересованный взгляд матери, а у Эрена губы влажные и от поцелуев пухлые, — Нужно было сразу лед прикладывать, дундук…       — Не переживай, милый, ты же знаешь — на нем все как на собаке заживает. Подожди дня два-три, он опять влезет во что-нибудь, вот увидишь, — Карла голову набок склоняет, развязывает сзади фартук, улыбается краешками губ совершенно снисходительно, словно на неразумных котят смотрит, и ее взгляд добреет, — Не трать нервы, милый.       У Эрена от злости и возмущения уши краснеют так, что хорошо по цвету к яблокам на столе подходить начинают. Он Зика руки от лица отнимает, выуживает ногу из-за его спины, нарочно задевая бок и пихая пару раз в ребра — для назидания; потом на ноги резко подрывается, прикрывает глаза и тихо блякает под нос что-то про неразумную природу, обделившую брата мозгом, пока Карла отвлекается на бурлящий чайник. Зик в тон ему смеется и в счастливой улыбке расплывается — Эрен раздраженный, взвинченный до невозможного, как натянутая до упора струна — не приведи Господь дернуть колышек на миллиметр туже, и она лопнет, концами рассекая мясо до кости, но Зик по глазам видит — счастливый. А будет врать, что не понравилось — не поверит. Эрен в тишине кухни громко бурчит невнятную заумь про собаку, беседку и грязные лапы, гневный взгляд на брата кидает и выскальзывает в открытые двери в сад прямо так — в трусах и Зиковской рубашке.       Мужчине с насиженного места вставать не хочется сильно — закинутая на сиденье нога затекла отвратительнейше, сейчас мерзкие мурашки под кожей зашевелятся, а выпускать Эрена из виду в чем мать родила не хочется очень-очень сильно. Он Карле говорит, что пойдет брату помочь, что Десне лапы в одиночку мыть тяжеловато будет — здоровый сенбернар легко валит с ног даже крепкого соседского парня Райнера, а на Эрене мало того, что ребра пересчитать можно, так еще и кроме ломтика тушеной рыбы вчера на обед в его желудок ни крошки и не падало — даром, что и эту крупицу Зик Эрена съесть заставил почти насильно. Будь паршивец более изобретательным, смог бы уже давно гонять в университет верхом на собаке, а не на каком-то Майбахе. Зика мысль эта забавляет. Он кулак ко рту приставляет — увидь Эрен, что брат смеется, наверняка бы подумал, что над ним, и не ошибся бы — и смешки за кашлем неумело прячет.       В саду светло. Тихо шелестят листьями деревья, среди зелени попрятались розоватые цветки вишен и яблонь, в неторопливом ручье журчит чистая вода и колышутся на ней широкие плюшки кувшинок, и под голыми ногами поскрипывает досочный настил. Пахнет свежестью утра, росой и зеленью, голая шея покрывается мурашками от неловких прикосновений ледяных пальцев ветра — сейчас бы в самый раз приодеться в теплый кардиган. Зик быстро смекает, что Эрену, должно быть, совсем холодно — на его памяти даже умалишенные не так резво выскакивают в утреннюю прохладу нагишом, как это делает Эрен. Зик меж клумб петляет, замечает даже маленький перепачканный землей совочек, ненароком оставленный здесь мамой — даром, что Карла почти каждый день с солнцем встает ранней пташкой. Зик слышит негромкий голос где-то неподалеку, чуть ускоряется и Эрена находит среди сиреневых соцветий флокса — удивляться совершенно не хочется.       — Десна, перестань, боже мой, мне тяжело, Десна, плохая девочка, фу-у! ужасно, Десна, твои слюни повсюду, Де-е-есна, ну ты и свинья, — Зик мог бы Эрену помочь: к примеру, оттащить от него собаку, поднять за руки с холодной земли, да хоть что угодно сделать, кроме того, чтобы стоять и смеяться здесь, поглядывая тайком на брата. Но Эрен лежит прямо в клумбе, будто бы здесь ему и предначертано лежать самой судьбой, и чешет собаку за ухом. От улыбки на щеке неприятно тянет едва затянувшуюся ссадину.       Эрену усесться на задницу тяжело — собака топчется и вьется вокруг него, грязными лапами на плечи прыгает, урчит слегка недовольно, но неизменно счастливо точно так же, как любвеобильная Десна урчит во время веселых игр с хозяином, и Зик невольно себя с ней ассоциирует — он тоже мог бы преданно лечь у Эреновских ног и тихо скулить, утыкаясь холодным носом в кожу на худых лодыжках. Эрен же собаку за ошейник к себе ближе притягивает, и лбом к ее мохнатому лбу прикладывается.       — Пёса моя любимая, — хотел бы Зик от Эрена хоть десятую часть этой его любви получать, он наверняка бы стал самым счастливым в мире человеком. Но мужчине невдомек, что ревновать и расстраиваться-то на деле должна сама Десна — нелегко, конечно, чувствовать, как абсолютно все сердце хозяина занято кем-то другим, и умей Десна говорить, она давно бы рассказала Зику о том, как же он слеп. По-настоящему же Эрену намного легче выразить любовь к тому, кто примет ее без остатка и лишних разговоров, чем сто минут пыхтеть, краснеть и мокнуть, выдавливая из себя какие-то слова, чтобы распсиховаться с нетерпения и сдаться, так и не сказав ровным счетом ничего.       — Иногда мне кажется, что ты только пёсу в этой жизни и любишь, — Зик не уверен, его ли это глупые предрассудки, или разочаровывающая реальность, в которой собаку в самом деле сильнее родного человека любить можно, но припоминает тепло изгрызенных в мясо губ и дрожащие неловкие пальцы на своих ребрах, и палками бьет эти свои дурацкие мысли.       — Она ко мне целоваться за спиной нашей матери не лезет, — Эрен красноречивый взгляд кидает и злится наигранно, лишь для виду — Оскара заберет другой, а он пока попытается брату без слов показать, мол, кто среди нас старший? Сам должен понимать, как опасны бывают игры с огнем. Эрен мог бы ожидать такой глупости от самого себя: заныкаться от родителей в отцовском кабинете и целоваться на его столе, случайно роняя коричневые бутыльки со странной жижей внутри? Не проблема. Одолжить у Хистории самую яркую помаду, заглянуть к Зику за работой — он же на брата внимания не обращает, и даже носом не ведет, когда тот за спиной внезапно появляется; надуться, мазнуть губами по щеке и шее, усесться на перилах в передней и наблюдать, как мать заваливает Зика неудобными вопросами? У него найдется. Вести светскую беседу с далекими родственниками и нагло врать о любимой девушке за семейным столом на День Благодарения, пока Зик от неторопливых прикосновений Эрена, спрятанных от чужих глаз плотной тканью скатерти, с ума сходит? С него станется.       Они друг с другом в гляделки играют, Десна заинтересованно переводит взгляд задумчивых глаз с Эрена на Зика и наоборот, пока те двое пялятся один на другого и носом не ведут даже — не моргают, лишь только пыхтят и ухмыляются через раз. Десне эта странная игра быстро надоедает. Она язык вываливает и на живот Эрена запрыгивает бездумно, вдавливая его в сырую землю своим весом. Иногда Зику становится интересно, кто из них больше весит: худосочный брат или большущая собака, а потом вспоминает, что Эрена на руки он хотя бы поднять может. Десна языком по лицу Эрена несколько раз мажет, он отплевывается и ворчит, и отстранился бы, наверное, в секунду, если бы было куда, а собака на прощание хитрый взгляд кидает, и ее рыжая холка скрывается где-то среди невысоких кустов.       — А вот теперь я тебя вообще целовать не буду — ты слюнявый, — Зик тихо смеется под саркастический бубнеж Эрена, добродушно брату улыбается, пока тот жопу в цветы уложил и рукавом рубашки лицо утирает. В ткани остаются слюни, какая-то грязь, розовые блестки, будь они неладны, и из рубашки всю эту гадость и самым едким пятновыводителем не вытравишь. Зик бы волновался, если бы не материнские цветы — она за молодые росточки вдвойне спросит и, конечно, расстроится сильно. А еще и Эрен на сырой земле — задницу застудить он ох как рискует, а за очередной больничный профессор Аккерман по головке не погладит. Но если даже сойдутся звезды так, что Эрен сляжет с соплями, Зик и в деканат наведается сам, и весь удар на себя примет обязательно. Потом домой вернется и накормит Эрена бульоном куриным. Откажется — морковки ложкой повылавливает и насильно вольет, лишь бы тот поел нормально. — Кому ты нужен со своими поцелуями. Не мне уж точно… — Эрен на Зика дуется почти натурально, почти по-настоящему. Дуется настолько, что по протянутой руке помощи ладонью звонко хлопает и поднимается на ноги сам — теперь лапы мыть нужно не только Десне, и Зик впервые расстраивается тому, что Карла дома — вряд ли она поймет, если старший сын за младшим в душ завалится. А Эрен дуется. Сводит брови к переносице, ковыляет на затекших ногах по настилу, занося с собой в дом комья земли, и на паркете мокрые следы его ног остаются. Карла смеется искренне, отвлекаясь от греночек с сыром, когда Эрен проходит мимо нее, и Зик беспомощно руки в стороны разводит. Эрен дуется. Ну и пусть дуется. Зик, быть может, лекции для зеленых первокурсников наконец допишет, а если свезет, то и отец домой пораньше вернется, а там Зик их и подначит прогуляться где-нибудь. А сейчас пускай подуется немного — Зик готов подождать.       — Такой ты лжец, Эрен.