Возвращение

Минует девять весен от рождения Эйгона, когда красный замок наполняется гостями с Востока. Матушка говорит ему: — Они могут тебя удивить, но будь воспитан и прояви уважение, сынок. — Женщина проводит изящной ладонью по волосам. — Возможно эти люди — единственные, кто все еще помнят старую Валирию. Эйгон удивлено разворачивается на кресле и хмурит светлые брови: — Но их глаза и волосы…. — Твой отец сказал, что такова была плата за их спасение. Он хмурится сильнее, не понимает: — Глаза и волосы? — Их цвет. — Алисента вздыхает. — Все серебро и синева спрятались в их драгоценностях. Говорят, что нет никого, кто столь же умело работал с огранкой. Эйгон отворачивается от женщины и кривит губы в усмешке: — Валарионы пропахли рыбой, а вторые — обычные каменоломы. — Дергается от слишком сильной хватки матери. — Что? Не удивительно, что только Таргариены достойны почестей и трона. Алисента ослабляет хватку и, тяжело вздохнув, оставляет его одного. *** Эйгон недоволен. Эйгон чертовский недоволен. Он тащит за руку младшего брата, что теребит рукав его камзола и надрывно дышит. — Куда мы, Эйгон? — Матушка сказала, что встречать взрослых нам еще рано. Вот и отправила нас следить за их младшим ребенком. Эймонд наконец прекращает дергать пуговки и, сопя, отвечает: — Ребенок похож на Хелаену? Она мне нравится. Ты видел ее ручки? — Он вытягивает свою вперед, чуть растопыривая пыльцы. — У нее они очень изящные. — Меня не привлекают дети, Эймонд. Стража у покоев, что выделили служанкам каменоломов и их выродку, расходится в сторону и дверь с тихим шумом открывают. Эйгон делает глубокий вздох и затаскивает брата следом. *** Ему не дают подойти к колыбели. Эти люди шепчут что-то на валирийском про его руки и то, что эти земли таят много опасностей для…. Для той мелкой бестолочи в колыбели. Но маленький ребенок — Эйгону говорят, что это девочка — начинает надрывно плакать, вырывая его из мыслей; служанки, едва заслышав, резко начинают суетиться, подрывается даже личный охранник свертка — Эйгон не собирается запоминать имя — так, словно этот сверток — его собственный ребенок, так, словно эта де-воч-ка тоже бастард. Эйгон перекатывает новое слово на языке и ему кажется, что то оставляет горький осадок. Ему не нравится. Плач не прекращается, и Эймонд, уснувший на соседней лежанке, приподнимает голову, сонно потирает глаза и зевает. Младший брат озаряется по сторонам своими огромными фиалковыми глазами; с темными кругами под ними, бледной, словно лакмусовой бумагой кожей, слегка вьющимися белесыми волосами — Эйгон не-считает его красивым. Точно нет. Младший принц наконец полностью просыпается, садится, и Эйгон, воспользовавшись случаем, встает с кресла, подходит к нему, берет за руку, дергает на себя, а затем, чуть протискиваясь сквозь толпу нянек, все-таки доходит до колыбели. В нос ударяет запах молока и тепла. Эймонд вцепляется в его руку крепче и шмыгает носом. Ребенок плачет. Ребенок все еще плачет, когда служанка хочет взять его на руки. Ребенок…. Ребенок замолкает, как только переводит еще подернутый пеленой взгляд на Эйгона. Таращится от рождения голубыми глазами, которые, он знает, успеют потемнеть с возрастом, и снова открывает рот с парой маленьких зубиков, чтобы…громко рассмеяться. — Он смеётся. — Она, Эймонд. Младший таргариен снова шмыгает носом и просто пожимает плечами: — Она, — делает паузу, — еще слишком маленькая, чтобы я обращал внимание. Ты же сам так говорил. Эйгон кривится в улыбке, когда служанка недовольно косится на него, — естественно ничего не понимая — а затем медленно выуживает из кармана какой-то шарик, вкладывая его в ладошку — он напоминает себе — де-воч-ке. Та хватается за подать маленькими тоненькими пальчиками, с острыми ноготками и продолжает весело гоготать. Это должно умилять? Эйгон наклоняет голову набок и присматривается к шарику — сапфир Он удивлено переходит на высокий валирийский — конечно, этим олухам из восточных земель не хватило мозгов для того, чтобы выучить общий язык — спрашивает: — Volares? Личный охранник свертка отводит теплый взгляд от колыбели и холодно отвечает: — Saabe . Эйгон тихо прыскает и понимает, что мужчина считает его не меньшим олухом. В комнату пробивается закатное солнце, когда сверток хватает его за свесившуюся в колыбель прядь волос и смотрит слишком внимательно. Сапфир выпадает из ее маленьких ручек, скатывается вниз и, ударяясь о каменный пол, прячется под одним из раскрытых сундуков. Стражник снова хмурит брови и тихо добавляет: — Erste tan gaaser. Пальчики ребенка в волосах, почему-то, перестают казаться Эйгону неприятными.