Возвращение

У него всегда холодные руки. Эйгон перестает считать теплые сезоны, потому что ни через две весны, ни через четыре его жизнь не становится лучше. Каменоломы исчезают также резко, как и появляются. Матушка говорит, что жизнь близ старой Валирии не позволяет им покидать дом надолго. Он понятия не имеет, что это значит, но чтобы хоть что-то ответить, четко произносит: — Надеюсь, что за время, что… — спотыкается, так и не произнося имя девочки, — она будет вдали, те фразы на общем языке, которым я ее научил — не забудутся. Матушка, почему-то, перестает улыбаться. Перестает улыбаться и дед, бросая на него злобный взгляд, словно тот успел рассказать о какой-то их личной тайне. — Ты учил ее нашему языку? Эйгон кратко кивает. — Алисента…. Матушка прерывает десницу раскрытой ладонью и продолжает: — И как много она теперь знает? — Мне надоело вечно прислушиваться к фразам, чтобы случайно не потерять смысл среди этих потрескивающих звуках, почему ее вообще не обучают…. — Сколько она знает, Эйгон? — Она нервно вздыхает. — Каким словам ты ее научил? Эйгон хмурится, тянется к кубку с вином, но замирает и тихо произносит: — Я не учил ее никаким непотребным фразам, матушка. — Сглатывает. — Лишь последний раз Эймонд объяснил ей, что значит прощать. В чем дело? — Эймонд тоже учил ее? Отто цокает, а затем отстукивает три раза по столу: — Мы сумеем договориться. — Отец. — Матушка трет виски своими изящными пальцами. — Ты не давал читать ему манускрипты? Про ее семью. Про Эларию? Эларию?. Так вот как ее зовут. Эйгон хмурится сильнее, съеживается под гнетущим взглядом десницы и слегка дёргается от слов женщины: — Нам нужно организовать брак Эйгона быстрее, чем они вернутся назад. — Пауза. — Я тебя защищу, сынок. Эйгон не понимает, зачем его защищать. От кого? *** Каменоломы прибывают спустя шесть месяцев после того разговора, снова — почти — без предупреждения, но как всегда — вовремя. Отец чувствует себя все хуже и хуже, и вопрос преемственности власти отдает горечью на губах. Тень Рейниры нависает над ним все сильнее, и со слов матери, грозит скорой расправой. Эйгон не боится, но от одиночества, что скребется внутри, почти теряется в вине и женщинах. Матушка женит его на Хелаене. Элария не приходит на их свадьбу. Места для всей ее семьи пустуют. *** Спустя время, камелонолы окончательно занимают покои в замке, и когда Рейнира со своими отпрысками и мужем, прибывает в королевскую гавань, а отец и вовсе перестает подниматься с кровати — Эйгон понимает, что грядет нечто плохое. Он хочет сбежать от этого. Уйти. Спрятаться. Матушка говорит ему: — Ты будущий наследник этого огромного королевства! Почему ты ведешь себя словно бродячий пес?! Эйгон кусает и без того обкусанные губы, отвечает тихо: — Какой брат забирает трон у сестры, что принадлежит ей по праву? Матушка снова не слышит. Матушка-не-хочет-слышать. — Ты — будущий король, Эйгон. Веди себя достойно, — на мгновение хмурится, — особенно в такой день. В такой день. — Эймонд готов на ней жениться? Матушка снова не отвечает. Матушка-снова-не-хочет-отвечать. *** Впервые он видит ее на пиру: девочка словно прячется за спинами своих братьев, быстрым движением заправляет выбившуюся прядь за ухо, а затем ловит его взгляд, медленно двигаясь в сторону своего места. Эйгон замирает. Он — почти — не узнает ее. Сверток вырос: густые волнистые волосы, аккуратно заколотые с двух сторон золотыми заколками, отливают рыжеватым оттенком свечей. Глаза, почти потерявшие чистоту валирийской крови, затягивают в пучину меда и хмеля. Эйгон дергает головой, старается стряхнуть с себя наваждение, но снова поднимая на нее взгляд, сглатывает. Элария шепчет алыми губами, и он считывает все до последнего звука: Я скучала. *** Элария сидит рядом с Эймондом. Последнее место, которые бы отдал ей Эйгон. Последнее место, которые бы он сам предпочел занять. Мысли прерываются, когда Джейс протягивает свою грязную руку его сестре и приглашает на танец. Мысли вовсе исчезают из головы, когда Хелаена соглашается; взгляд ее наполнен удивлением и…счастьем, и в глазах бастарда старшей сестры, он видит отблески похожих чувств. — Позволите? Вопрос выдергивает его из темных размышлений, и он удивлено приподнимает бровь медленно оборачиваясь на голос. Девочка стоит так близко. Девочка протягивает ему ладонь. Девушка — исправляет себя Эйгон. — Позволите пригласить вас на танец, мой принц? Он переводит взор на матушку, та поджимает и без того тонкие губы, но ловит на себе взгляд отца Эларии и кратко кивает сыну. Он вкладывает свою ладонь в ее, и на лице у девушки расцветает улыбка. Она быстро добавляет на общем языке: — Раньше держать тебя за руку было не так волнительно. *** Вечер портится. Вечер перестает быть настолько приятным, как был до. Он все еще ощущает тепло талии девушки в своих руках, но это чувство медленно тает; ему приходится растереть вспотевшие ладони, чтобы пальцы снова не начали мерзнуть. Эймонд, все еще тяжело дышащий, резко разворачивается на пятках, ищет глазами Эларию и рвано выдыхает, когда замечает фигуру девушки, стоящую рядом с младшим бастардом. Эйгон понимает брата. Эйгону тоже это не-нравится. Но матушка уже устала от выходок младшего, и потому — лишь потому — он не отвечает за свои дальнейшие действия: Эйгон сам решает забрать ее назад. Матушка говорит, что королем будет он, а значит и ему решать, кому и с кем позволено говорить. Эйгон не хочет позволять ей мараться в грязи Стронгов. Когда он хватает ее за запястье, что перетянуто плотной красной тканью, до его ушей долетают обрывки фраз: — …мой дракон не летает, Люцериус. Во время шторма держись воды. Эйгон дергает ее на себя; выходит слишком грубо, и Элария удивлено приподнимает брови, когда позади нее вырастает фигура ее отца. Пальцы снова наполняются теплом. Впервые за долгое время ему становится жарко. Эйгон сжимает ее запястье сильнее и-не-отпускает. Отец Эларии лишь медленно приподнимает уголки губ. *** Элария мягко проводит рукой по чар-древу и чуть спотыкаясь на согласных, спрашивает: — Почему ты всегда в зеленом, Эй-гон? Он сводит белесые брови и как-то криво пожимает плечами. Она продолжает: — Даже бастарды твоей старшей сестры облачены в цвета твоего дома. — Девушка оборачивается к нему, наклоняет голову набок и щурит глаза цвета меда. — Или ты больший бастард, чем они? Слова бьют хуже пощечины — разве это впервые? — но он держит лицо, кратко бросает: — Не заставляй меня пожалеть о том, что я научил тебя общему языку, кузина. Она приподнимает уголки губ, делает шаг к Таргариену навстречу, едва касается тонкими пальцами, что облачены в перчатку, его пальцев и отвечает на валирийском: — Ne tavœr gaaß, nemos…. Эйгон резко сжимает ее пальцы, дергает на себя, почти сталкивая их телами. Вторую руку кладет ей на талию, вклиниваясь ближе, вдыхая запах, запоминая этот взгляд разбавленного солнца. — Твой кто? Вместо этого Элария мягко кладет свою руку ему на плечо, выпутывает вторую из жесткой хватки принца и, чуть помедлив, касается ей его щеки. — Наши семьи уже решили, Эй-гон. Но одно будет неизменно, — большим пальцем проводит вдоль белесых ресниц старшего, — теперь я останусь здесь навсегда. Эйгон весь превращается в слух, чувствует, как руки, что обнимают ее, наливаются жаром, ощущает, как точно и верно она помещается в его объятиях. Он резко дергается, почти отталкивает ее, отступая на три широких шага. Элария продолжает улыбаться. Эйгон разворачивается на пятках, даже не прощается, но все равно чувствует на себе теплый взгляд девушки. Приходится закусить губу до крови, чтобы не задать такой важный сейчас вопрос: она останется навсегда в замке или его разуме? Ее голос настигает его у самых ворот: — Может стоит прочесть манускрипты, ко-роль?