Терновник

В долине у подножия поросшей лесом горы примостилась деревушка с мрачным названием Кубитачи. Ряды низеньких домов под сетями проводов, узкие улочки, пара-тройка продуктовых магазинов, дорога к школе в соседнем населëнном пункте – через лес и поля. Круглый год свежий воздух и открытый купол неба, не заслонëнный высотками. Все жители знают друг друга. Звучит идиллически, а на деле – тюрьма. Не раствориться в толпе, не укрыться от глаз. Где тесный контакт – там извечные сплетни. Косые взгляды, прикрытые ладонью губы, стыдливый шëпот. Жизнь в деревне всегда как под оком камеры наблюдения – сколько Ëшики себя помнит. И, возможно, из-за прозрения, сопутствующего взрослению, ему кажется, что с каждым годом взгляды соседей затачиваются всë острее. С тех пор, как научился их замечать, далëкая надежда покинуть это заточение в нëм не угасает. Однако есть вещи, что держат здесь якорем. Например, родительские ссоры каждую неделю и младшая сестра, которую так хочется оградить от них и от сопутствующих сплетен. А ещё один оживший солнечный луч с глазами лисëнка. Хикару. Приходясь друг другу единственными ровесниками в округе, мальчишки совершенно естественным образом сдружились. Их родители были в хороших отношениях и ничего не имели против присутствия чужого ребëнка в своëм доме, так что вскоре двое стали совершенно неразлучны. Первые встречи с Хикару уходят корнями так глубоко в раннее детство, что Ëшики кажется, будто он знает его всю свою жизнь. Бег наперегонки до разбитых коленок. Дольки арбуза на летнем крыльце и в забрызганной розовым соком юкате. Слëзы, пролитые над глупой страшилкой о проросших в желудке косточках. Прятки в тенистой зелени. Неуклюжие крабы, выловленные из согретой солнцем воды. Шутливые драки, гримасы, газировка, от смеха полившаяся из носа. Выпадающие зубы. Летние фестивали, сахарная вата. Совместные ночëвки, атаки щекоткой, подушка, прилетевшая по щеке. Мëртвый воронëнок, которого не смогли приручить. Скука в разлуке из-за очередной простуды. Первый день в школе, в первый раз разбитый нос, выпускной по окончании начальных классов... Всë это вместе с Хикару. И Ëшики мог бы даже сказать, что они близки, как семья, вот только... Что-то меняется каждый день и в Хикару, и в нëм самом. Тот магнетизм, что раньше можно было списать на приятельскую привязанность, на комфорт в компании друг друга, да в конце концов на привычку – обретает новые витки. Ëшики было лет тринадцать, когда в первый раз он заметил, что рядом с Хикару, с которым обычно было так легко и непринуждённо, становится трудно дышать, а рассеянный взгляд, вместо того, чтобы бесцельно блуждать по стенам и полу, снова и снова оказывается прикован к нему. Образ, до боли привычный и отпечатавшийся в каждом уголке разума, заиграл новыми красками (ещё бы, когда волей или неволей вот так подолгу сверлишь его взглядом). И хотелось смотреть ещё и видеть больше, и ловить каждую секунду серией фотоснимков: и как пушисто топорщатся короткие снежные волосы, как под прозрачными глазами пролегают улыбчивые складочки всегда припухших нижних век, как обнажаются острые зубы с щербинками... Будь сознание Ëшики комнатой, она оказалась бы завешана полароидными снимками – ни миллиметра свободного пространства, будто алтарь какого-то одержимого обожателя, и от этого становится страшно. Ещё недавно готовые завязать с ними потасовку, мальчишки в школе всë чаще начинали шушукаться о своих одноклассницах. «Видали, как Мио загорела за лето?». «Аои сегодня не пришла. Интересно, что случилось?». «Асако такая высокая». «Ты когда-нибудь замечал, какая Юки, оказывается, классная?*». Ëшики рассеянно переводил взгляд на ту самую Юки – старательную ученицу и привлекательную по всем местным стандартам девочку, и кивал головой, полной Хикару. Сам Хикару либо действительно не замечал прикованный к нему взгляд, либо намеренно игнорировал, но его шуточек в духе «Что, пригласишь меня на свиданку?» становилось больше день ото дня, и их процентное отношение к пантомимным пародиям на учителей пугающе росло. «Нет, с чего ты взял...» – отвечал обычно Ëшики, отведя глаза, и казалось, что в лëгких в такие моменты прорастают шипы и иголки. Год, второй, третий...старшая школа. Каждый день делать вид, будто ничего не поменялось, боясь момента, когда (если) Хикару узнает, как Судного дня. Искать оправдания, придумать длинный пароль для смартфона, не отрывать взгляда от стены в школьной раздевалке, стирать «МКБ» и «шкала Кинси» из истории поиска, мучиться отвращением к собственным мыслям и необходимости лгать... В какой-то из дней в их школу не пришëл Ясабуро Юске с курса старше, что живëт по соседству, и по Кубитачи поползли слухи о скандале в его семье. Хикару, имеющий склонность ссылаться на разного рода сплетни в повседневных разговорах, вдруг проронил, когда они вместе сидели под солнцепëком на берегу местной речки: – Слышал, Ясабуро страшно разругались. Вроде как Юске чем-то там болен. Ëшики проглотил комок. – Он не болен, Хикару. Он гей. – А-а, это вот Л Г Б Т... или как там? Ëшики пришлось душить в себе желание убежать в ту же секунду с берега и больше с ним не разговаривать. Но... Это ведь Хикару. Разве можно злиться на него за незнание о чëм-то, что его даже не касается? Разве можно вообще на него злиться? Ëшики никогда не хватало надолго. В какой-то из дней мамино «Вот однажды ты женишься...» стало уж слишком навязчивым, и слышать это даже в какой-то степени больно. В какой-то из дней они с Хикару сидели на полу его комнаты, играя в видео-игры и болтая обо всëм на свете, когда разговор вдруг с перспективы учëбы в Токио переключился на: – Вот и девушку там себе найдëшь. – ...с девушкой ничего не получится. – Скажешь тоже. Ещё бы у тебя не получилось. Сказав это, Хикару почему-то отвернулся и долго молчал. В какой-то из дождливых дней Ëшики вышел из класса, где проходил последний урок, и последовал за удаляющейся светлой макушкой. Окликнул его, спросил, не хочет ли провести вместе выходные. – В этот раз не получится. Мне надо отлучиться ненадолго. В горы. – Зачем? – Это секрет! – и, словно ставя точку, Хикару скорчил гримасу, пародируя вечно брюзжащего Хару-сенсея. *** Оглядываясь назад, Ëшики думает, что стоило тогда вцепиться в него и не отпускать. Стоило предложить пойти вместе. Может даже, встать перед ним на колени и умолять остаться. Потому что ни по окончании выходных, ни в один из дней после Хикару не вернулся. Два дня прошли в смертельной скуке с примесью смутной тревоги. Это был не первый раз, когда он вот так выбирался в горы, не первый раз, когда проводил столько времени среди нетронутой цивилизацией природы. Однако Ëшики не помнит, чтобы хоть раз до этого Хикару совершал такие вылазки без своего покойного отца. Тянущиеся резиной часы не разбавляли его привычные сообщения. Разумеется – откуда связь в горах? На третий день в доме раздался звонок. Мягкие шаги прошуршали по скрипучим половицам, и дверь комнаты открылась с тихим щелчком. Мама с мрачным видом подошла ближе и молча протянула ему телефон. На другом конце линии было чьë-то неровное дыхание. – Ëшики...? – окликнул знакомый женский голос. – И.. Индо-сан? Что-то не так. – Я хотела просто узнать... Хикару с тобой случайно не связывался? – она сглотнула. – Нет...? С самой пятницы. – Он тебе ведь наверняка сказал, куда идëт. Должен был бы уже вернуться домой... Обычно если он не в школе и не дома, то с тобой, вот я и подумала спросить. Странно, конечно, было бы... – вздох раздался статическим треском. – Наверное, просто задерживается. Ещё дождь этот. Зря я волнуюсь. Извини, что побеспокоила. Короткий звонок – и под рëбрами выросла холодная каменная глыба. Он носит в себе эту тяжесть изо дня в день и, словно зависнув над пропастью, ждëт новостей. Хоть чего-нибудь. И кажется, все вокруг слишком – просто издевательски – спокойны. Соседи, одноклассники, его родители и сестра, так хорошо знающие Хикару... даже его родная мать, на которой лица не было, казалась спокойнее самого Ëшики. Их волнения недостаточно, их страха недостаточно, поискового отряда, собранного из местных пожарных – тоже недостаточно... Идëт уже вторая неделя, и Ëшики кажется, что душой он мëртв, и осталась лишь пустая оболочка... С тех пор, как Хикару не вернулся из своего внезапного похода в горы, каждый день – как виток нисходящей спирали. Днëм по инерции имитировать жизнь, глотая всë подступающий ком страха и тревоги, возможно даже преждевременной скорби. Ночью – метаться без сна и давиться слезами, безнадëжно принимая снотворные, не приносящие эффекта, кроме тошноты. В доме такие тонкие стены. Ëшики боится издать хоть звук и, подавляя всхлипы, зажимает рот ладонью так, что губы больно прижимаются к зубам и, кажется, кровоточат. Перекрыв самому себе кислород, он дрожит и задыхается, а отвратительно тëплое мокрое пятно под щекой на подушке всë растëт. Странно ли так долго лить слëзы по тому, кого зовëшь своим другом? Возможно, в их ситуации – нет, но если родители считают иначе... если они узнают, они начнут задавать вопросы, на которые Ëшики страшно ответить даже самому себе. Поэтому он должен быть тише воды, даже когда хочется выть и кричать. Так проходит одна ночь за другой, и, если повезëт, ему удаëтся провалиться в беспокойный сон под утро, прежде чем звон будильника обрушится лезвием гильотины. Пока не наступает день, когда Ëшики понимает, что не может больше ждать. Вечером поисковая группа в очередной раз отправляется в лес. Игнорируя призывы не делать глупостей и сидеть дома, он дожидается момента, когда родители не заметят, спешно одевается, берëт с собой самый мощный в доме фонарь и уговаривает всë это время молча наблюдавшую за ним Каору не выдавать его. Из черноты неба, пробиваясь сквозь кроны деревьев, льются потоки ледяной воды. Куртка давно вымокла, раскисшая земля и гниющие листья скользят под сапогами, а свет фонаря, как в паутине, путается в крупных косых каплях. Руки онемели и кажется, пальцы смëрзлись вокруг рукоятки; затруднëнное долгой дорогой и подъëмом по скользкому склону дыхание вырывается клубами пара. Желание сдаться и вернуться домой почти побеждает последние обрывки надежды, что остались в Ëшики, как вдруг пятно света выхватывает среди листвы белую кроссовку с чëрными полосами. Чуть поодаль лежит вымокший измазанный грязью рюкзак. Луч фонаря скользит по траве и кустам и вздрагивает, остановившись на недвижимой человеческой фигуре. Хикару лежит среди мокрой листвы в неестественной, изломанной позе. Дождь барабанит по белому, как мел, лицу. Он кажется таким крошечным посреди ночного леса. Как маленькая мëртвая птичка- Ëшики выходит из ступора и падает на колени рядом с ним, зовëт по имени, трясëт за плечи, обхватывает ладонями его лицо – оно такое же холодное, как падающая с неба вода, и твëрдое, как стекло. Кажется, это открытие окончательно выбивает почву у него из-под ног, потому что всë, что следует за этим холодом без намëка на пульс под окоченевшей кожей – дыра в памяти. В следующую секунду, кажется, он уже стоит на пороге дома, вымокший до нитки и онемевший, в дрожащих объятиях взволнованной матери. Руки и лицо горят, будто облитые кипятком, колени подкашиваются, и он безвольно оседает на пол прихожей. Первое, что он слышит, проснувшись наутро после мучительной ночи в бреду и ознобе: – Хикару нашли. Он сейчас в больнице.