Терновник

Множась в контурах скал и в лесистых склонах, в ветвящихся побегах и сетях прожилок в зеленеющей листве, расплываясь в потоках воздуха, разрастаясь корнями сквозь почву – часть горы и навеки её безликий и безмолвный пленник, оставленный за гранью жизни призрак. Живое и облачëнное в плоть растëт и движется, стрекочет в траве, перелетает с одной ветви на другую, извивается в воде, бежит и преследует, рождается и умирает – в зубах такого же живого, проливаясь на камни и листву, или увядая, покидая сосуд что начал рассыпаться ещё задолго до смерти. Живое прячется в страхе и не делится своей формой. Живое приходит из долины внизу и ломается, если заглянуть ему в голову – живое, что приходит с просьбой и лучше всех других знает, что он здесь. Живое, что плутает. Живое, что скользит по мокрой листве. Живое, что разбивается о камни. Держащееся за последнюю обрывающуюся нить, что связывает с плотью, поломанное, истекающее, но находящее силы взывать и тянуться к незримому наблюдателю. Добровольно позволяющее заползти сквозь трещины, пока внутри ещё не перестало бежать и биться. Отдающее каждый нерв, каждый сосуд и каждую полость. Живое, что самым первым расцветает отголосками прошлого в покинутом сознании – близкое, мягкое, тëплое... такое тëплое... То, ради которого затягиваются раны и срастаются кости. «уже неважно, если это ты... прошу... вместо меня... будь рядом с ним...» *** Жарко... кошмарно жарко. В груди саднит, и что-то мокрое липнет к коже, но открыть глаза или пошевелиться не получается. Уже который день проходит в тошноте и бреду, и голова идëт кругом. Словно что-то просочилось сквозь череп и перемешало все мысли в кашу, а теперь они пытаются найти дорогу назад в свой родной уголок разума. В мерцающей цветными огнями темноте то и дело вспыхивают образы не то из памяти, не то из разыгравшейся фантазии. Луч фонаря, бурлящие лужи, листва, бледное лицо Хикару... клубящееся марево, словно мираж, парящее над листвой. Когда Ëшики просыпается, события той ночи кажутся не более, чем наваждением. А был ли он вообще там, в лесу? Или это всего лишь порождëнный горячкой кошмар? Он тянется за телефоном к тумбочке у кровати. Кто-то заботливо оставил там стакан воды и блистер жаропонижающего. Через зашторенное окно едва проходит свет. На экране высвечивается 14 часов. Родителей, скорее всего, сейчас нет дома, но скоро должна вернуться Каору. За три дня, проведëнных в полусне-полубреду, скопились непрочитанные сообщения. Асако: [Вот это я понимаю – поход в горы О_О] [То есть] [Извини] [Я хотела сказать, что рада, что с Хикару всë хорошо] [Поправляйтесь оба] Маки: [ЧЕЛ] [ВСË ОБОШЛОСЬ?! ] Юки: [Сказали, ты болеешь] [Как станет лучше, не хочешь вместе с нами проведать его в больнице?] Хикару: - был онлайн 2 недели назад - Когда и мама, и Каору уже дома, они собираются за столом, и Ëшики присоединяется к ним впервые за последние несколько дней, сквозь остаточную тошноту глотая варëный рис и кусочки курицы, и палочки норовят выскользнуть из онемевших пальцев. Мама запивает очередную порцию риса глотком воды и обращается к нему: – Я к тебе ещё позавчера заходила, но ты, наверное, не помнишь... Хикару нашëлся. Ëшики кивает и проглатывает еду, прежде чем заговорить: – Как он? – Созвонилась с его мамой недавно. Говорят, гипотермия и ушибы с подозрением на сотрясение. Побудет в больнице неделю-другую, пока не восстановится. Но вообще ему очень повезло... Значит, там в лесу на горе это было не по-настоящему. Не может ведь у человека с гипотермией не быть- Мама вдруг дотягивается через стол и кладëт ладонь ему на лоб. Ëшики неловко замирает и ловит взглядом беззвучную усмешку Каору. – Ну вот, жара уже нет. Значит, скоро сможешь с ним увидеться. *** Когда наступает это "скоро", город и все прилегающие деревни снова нещадно поливает холодным дождëм. Ëшики кутается в неудобную куртку, ведь "Ты же не хочешь опять заболеть?", и идëт навестить Хикару – один, вежливо отклонив предложения одноклассников. В неуютно чистом и пустом коридоре, освещаемом ярким холодным светом ламп, он встречает Индо-сан – вновь ожившую и всë больше походящую на прежнюю себя. Она обещает не заставлять долго ждать и скоро позволить ему встретиться с Хикару и тихо закрывает за собой дверь в палату. От этого промедления, кажется, только усиливается волнение. Он ждал этой встречи с того самого злосчастного дня, когда Хикару не вернулся домой в обещанный срок, но теперь почему-то было страшно, как будто за эти две недели слишком многое переменилось, и Ëшики даже не знает, что именно. Что он скажет ему, перейдя порог этой палаты? "Я скучал, Хикару"? "Мне было страшно, Хикару"? "Я рыдал каждую ночь без тебя, вспоминая каждый день, проведëнный с тобой, Хикару"? "Я боялся, что больше никогда тебя не увижу"? Он комкает оттянутые рукава, пытаясь себя успокоить; его руки немеют и трясутся. Дверь палаты открывается, как крышка ящика Пандоры. – Я сказала ему, что ты здесь Ëшики-чан, – Индо-сан мягко улыбается. – Можешь заходить, я вас оставлю. Её удаляющиеся шаги по гладкому кафелю раздаются по коридору липким эхо. Ëшики стоит перед застеклëнной дверью, не решаясь сделать хоть движение; сквозь мутные панели видны только расплывчатые силуэты по ту сторону и яркий электрический свет. Наконец, выдохнув воздух, что неосознанно удерживал в лëгких, он берëтся за ручку и тянет дверь на себя. После всех мучительных размышлений и возможных сценариев удаëтся лишь проронить робкое: – Привет. Хикару оборачивается на его голос, и через доли секунды замешательства озаряется широкой улыбкой. – Ëшики! Он на больничной койке, полулëжа, по пояс укрытый тонким одеялом – таким же стерильно белым, как и безразмерная рубашка на нëм, как и он сам, в этом свете и в этой палитре. – Чего ты ждëшь? Присаживайся! – он указывает на табурет, оставленный кем-то возле койки. Ëшики нерешительно подходит ближе и занимает место. С этого расстояния становится видно, что несмотря на общую бледность, у Хикару на щеках – живой прозрачный румянец. Совсем не как в том... кошмарном сне? – Как ты? – решается Ëшики спросить и разглядывает стены палаты, чтобы лишний раз не заглядываться его лицом. – Лучше, чем когда только здесь оказался – это точно, – Хикару пожимает плечами. – А ты? – Лучше, чем когда ты только здесь оказался. Оба тихо усмехаются. Ëшики замечает, как в глазах у Хикару подрагивают искорки, которых прежде никогда там не видел. – Не расскажешь мне, как же всë-таки это вышло? – спрашивает, думая про себя, что будь кто-то другой на месте Хикару, он никогда бы не решился сказать это вот так сразу. Но с Хикару можно говорить почти о чëм угодно, так? – Не помню. Честно, – отвечает Хикару, отвернувшись и опустив взгляд. – Здорово, наверное, головой приложился. Фантазия Ëшики начинает рисовать неприятные подробности, и он сглатывает, стараясь думать хоть о чëм-нибудь другом: не о дожде, не о скользком склоне и не об острых камнях. – Врачи не говорили, когда собираются тебя выписать? – слова с трудом склеиваются в фразы и так неохотно срываются с губ. – А что? – пружины скрипят, когда Хикару придвигается ближе к краю койки... и ближе к Ëшики. – Соскучился? – ехидная лисья улыбка щерится острыми клыками. В последнее время почти ни один из их разговоров не обходится без разного рода дразнящих шуток и намëков – и даже сейчас... Ëшики сжимает ладони на своих коленях. – Просто от тебя совсем ничего не слышно... – проговаривает он сдавленно. С тем же успехом можно было прямо сказать, что он не находит себе места ни единой минуты все последние недели и, кажется, на всю оставшуюся жизнь лишился сна. – Ещё бы, я же телефон расколотил, – с каждым слогом из голоса Хикару пропадает отзвук улыбки. – Не знаю точно. Наверное, неделю ещё придëтся побыть здесь. Не то чтобы это так уж и плохо: приятно ничего не делать, и мама вот очень любезна, – он указывает на шкафчик у койки, на котором стоит тарелка с дольками яблок и апельсинов, а рядом сквозь полупрозрачный пакет проглядывают корешки томиков какой-то манги. – Но скука смертная. Поэтому расскажи мне, что там у вас снаружи. Снаружи за это время всë успело потерять смысл и обрести его снова. Мир начал трещать по швам, а потом сросся воедино. Жизнь за пределами этой больничной палаты была погружением под лëд, и считанные дни назад в нëм нашлась проталина, поэтому Ëшики заново учится дышать, но вслух этого не сказать. – Что снаружи? Ну, в основном все были заняты тем, что боялись за тебя, а теперь всë возвращается на круги своя. – И ты тоже? – Я тоже "что"? – Испугался? Ëшики тихо выдыхает с дрожью в голосе: – Ещё как. Он не успевает опомниться, когда Хикару цепляется за его рукав и тянет на себя. Ëшики поддаëтся, едва не теряя равновесие, и чужие руки обвивают его плечи. Сквозь одежду тëплое давление касается его ключицы, куда Хикару прижимается щекой. – Не бойся. Больше я никуда от тебя не денусь. Объятие сдавливает силками, но Ëшики не хочет отпускать, и просто осторожно кладëт неподатливую ладонь на его плечо, и кожа под больничной рубашкой излучает тепло. – Хорошо...