Умопомраченье

Он мог посмеяться, как далеко со временем дошла его самовлюблённость. Будучи самым первым удачным из сегментов, самым молодым внешне и самым старшим по существованию, у него было имя — Зандик. Имя, что обвели чёрным в Академии Сумеру; имя, вычеркнутое с досок, листов и исследований; имя, оставшееся в его личных записях, унесёнными потоками ветров куда-то в глубины огромных механизмов Каэнри’ах. Ему девятнадцать и двадцать четыре одновременно; незаметный и самый отличимый от остальных. Крио Глаз Бога качается за место серьги, где остальные хранят смертельный реагент, либо как оружие, либо как способ исчезнуть, забрав все секреты с собой. Сегменты после него ещё меньше дорожат самосохранением, чем он. Зандик знает, что у него нет шрамов, полученных позже его создания, в отличии от всех остальных, его кожа чиста, и это раздражает импульсивных сегментов от двадцать второго по двадцать четвёртого. Зандик знает, что его волосы белее остальных, седые и не такие воздушные, потому что когда он был единственным клоном — он пережил поток стресса, что дал ему силу Царицы, которая сжалилась над ним. Зандик знает, что до тридцать четвёртого с гидро у правого бедра — все презирают идею Глаза Бога, считая, что он каким-то образом «предал» их. И Зандик знает, что другие сегменты наблюдательны, это не трудно осознать, и другие сегменты замечают то же, что и он. Это общеизвестный секрет, что оригинал благосклонен к нему. (Там есть что-то, что могут знать лишь сегменты от тридцать четвёртого, они все добры к нему без особой причины, и даже готовы взять на себя роль его бесконечных обязанностей, как первого, а значит старшего.) Также популярный слух среди агентов Фатуи, и даже более поздне пришедших Предвестников, что он не клон, а сын оригинала. Смешно, в самом деле. (Особенно весело было наблюдать за попытками Одиннадцатого Предвестника уточнить у него это, а потом позвать на быструю прогулку. Зандик так хотел бросить свою работу, что почти согласился. И не то, что бы Предвестник не был симпатичен ему, просто если работу не сделает он, то к концу дня половина Снежной вполне может быть уничтожена). Он называет Создателя не иначе, как Дотторе, а сегментов не иначе, как по возрастам, легко отличая тридцать восьмого от сорокового, и двадцать шестого от двадцать восьмого. Поэтому, спустя долгие годы своей собственной жизни, полной исключительно работы во благо «самого себя», он не удивляется, что всё приходит к этому моменту. На самом деле, он удивлён, как этого не случилось раньше. Он усмехается, думая о бумагах, которые мнутся под ним. Ему придётся всё переписать. Или перепоручить это тридцать пятому, если тот в хорошем настроении. — Что тебя так веселит? — Зандик завидует, что между тридцать первым и тридцать третьим годом своей жизни, от болезни, пойманной во льдах снежных пустынь, голос оригинала так тяжело и хрипло сломался. Что это говорит о нём, если его возбуждает звук собственного голоса? Дотторе не злится и не разочарован, каким он часто бывает со всеми клонами после него; есть интерес, поверхностный и неважный, потому что оригинал более занят, кусая его шею и сжимая его задницу, смяв так много отчётов на столе, куда его усадили. — Думаю, — и ему приходится прокашляться; он видит как под дверью в свете проходят тени других сегментов, и пытается вспомнить, когда затухла свеча в этом месте; луна пробивается сквозь щели штор и танцует между ним и Дотторе; — почему ты не сделал этого раньше? — он единственный общается с ним так невежливо и пренебрежительно, и только ему сходит это с рук всегда, Зандик знал это и теперь знает причину, зубами стаскивая свои белые перчатки с рук. — Я был молод и скован глупыми решениями, — отвечает оригинал, будто это не является оксюмороном для них обоих. — А я всегда молод, — Зандик скидывает одну из презираемых им чумных масок со стола, пальцы оригинала пролезают под один из ремешков на его бёдрах, по два клинка, смазанных паралитическим ядом, с обеих сторон; они оба знают об этом. Зандик улыбается остро и нахально, куда более умело, чем это делают маниакальные двадцать второй и двадцать шестой. — Но я не глуп. Почему сейчас? Крио светится, нетронутым и невесомым, с его правого уха, ловя лунные блики и отсвечиваясь в красных глазах напротив. Эхо льда скользит инеем по стенам и потолку, паутины предупреждений и опасности, потому что у всего есть пределы. Зандик не готов поверить, что на это не было причины. Оригинал улыбается ему, безумно и довольно. — Я всегда ценил тебя за исключительность и сообразительность, — Зандик фыркает, но не мешает чужим рукам продолжать расстёгивать на нём сине-белые пуговицы. — Есть то, что я, наконец, осознал. Спустя столько исследований и неудачных партий номера двадцать семь, — Зандик морщится, он ненавидит говорить о двадцать седьмом; этот тип четырежды пытался убить всех сегментов, включая оригинал. С самим оригиналом в этом возрасте трудно было иметь дело, но клон… Зандик так часто был в шаге от убийства. —…я пришёл к выводу, что наиболее целесообразное использование ресурсов — является приоритетом. Зандик снова смеётся, но не так явно, чтобы было слышно за дверью. — Ты осознал, что лучше тебя никого нет и решил трахнуть самого себя? Как он и думал. Оригинал становится ещё большим больным ублюдком, чем раньше. Время не щадит ничей рассудок. В том числе его, если он сидит здесь, раздвигая ноги. Дотторе смеётся ему в ответ, идентичные красные глаза встречаются с неистовым помешательством и надменностью. — Я рад, что ты по-прежнему понимаешь меня лучше всех остальных, — дыхание к дыханию, смех к смеху, сливаясь больше в попытке съесть друг друга, чем что-либо другое. Двадцать четыре года наблюдений в проекте сегментаций, и всё заканчивается похабным нарциссизмом. (Не то, что бы у кого-то из них оставались капли морали, чтобы остановить нечто подобное.)