Противоестественно

«Цветы лотоса — корабль, на котором утопающий среди океана жизни может найти спасение». Индийская поговорка

Все шло точно по плану, когда мудрец посчитал его спятившим. Все шло точно по плану, когда его взяли под стражу. Но у аль-Хайтама совершенно точно не было плана по становлению человеком, у которого есть чувства. Поначалу он успокаивал себя тем, что волнуется за Нилу из-за того, что из всей их странной группировки она была единственной, кто участвует в чем-то подобно серьезном впервые. Вот только это было лишь первым звоночком... Он считал себя не таким, как другие. Особенным. Но почему тогда даже он почувствовал что-то, когда она всего лишь посмеялась? Почему он вообще что-то чувствовал? Разве чувства не человеческая глупость? Не непростительная дурь? Он не может чувствовать. Не должен. Что же он теперь такое, раз сумел найти в глубине души место для любви? Нет, нельзя было назвать это любовью. Скорее ее маленькими юными побегами, которые будут больно прорастать даже сквозь твердые камни, что со временем стали его душой; обвивать сердце, впиваясь шипами. Это противоестественно. Так не должно быть. Он был учёным. В его жизни, разуме и сердце не было места любви и ее проявлениям. Только не любви. Только не у него. Но он чувствовал. Определенно что-то чувствовал, когда Нилу тихо смеялась с шуток за столом, когда обращалась к нему и, ожидая ответ, смотрела с любопытством озорного зверька. Когда танцевала. Аль-Хайтам считал богохульством даже в мыслях называть это просто "танцами". Это было искусство, прекрасное, уму непостижимое. То, что ему как учёному было далеко, непонятно. Ее руки, словно крылья какой-то неведомой ему птицы, поднимались вместе с цветными тканями, и он жадно внимал все то, что было ново. Юбки, задорно шурша, то взмывали вверх, то падали, струясь по ее безупречному телу. Нилу скользила по деревянному полу, будто по водяной глади; змеиной пластичностью изгибала тело; завораживающе качала бедрами и вскидывала руки с игривым звоном золотых браслетов. Она изредка бросала свой затуманенный взгляд на кого-нибудь из зрителей, и, когда аль-Хайтам поймал один такой, он увидел, сколько в этом хрупком создании было бешеной энергии, скрытой силы. Нилу, подобно лотосу, источала жизнь. Трудно было найти зрелище более завораживающее: она была и везде, и нигде. Вот она плыла рядом, казалось, будто можно было обернуться и схватить ее. Но она уже давно была не здесь: крутилась на краю сцены, опускалась, а затем вновь, оживая, поднималась; и лишь тонкий шлейф тянулся за ней, проходя сквозь пальцы и оставляя одного только призрака, манящего, влекущего... Аль-Хайтам мог слышать, как тяжело она дышала, видеть, как по ее лицу, телу бежали бусинки пота. Но ее глаза, они горели, сверкали ярче драгоценных камней на ее одеяниях. Это не было выступлением. Просто дружеская встреча — а ведь они даже друзьями не были. Так почему она так старалась? Зачем изводила себя? Аль-Хайтам не знал. У него были иные мысли, подход, взгляды на жизнь. Он не понимал ее. Просто не мог понять. Это было так необычно для него: раньше он бы назвал это глупой благотворительностью, пустой тратой энергии, а сейчас он не мог найти в себе силы оторвать взгляд от ее рыжих хвостиков, которые больше ему не казались несуразными, от нагой спины с рисунком, контур которого он старательно выводил на листке бумаги, от горящих глаз; трепетно восхищался изяществом ее движений; был уверен, что даже во мраке, непроглядной тьме она будет сиять ярче любой звезды. И вопреки здравому смыслу и логике, воспеваемых Академией, аль-Хайтам эгоистично пожелал, чтобы она станцевала так только ему.