My secret friend

Когда Рон перестал зажиматься с Лавандой при каждом удобном случае и начал с ней разговаривать, оказалось, что Браун — хороший человек и очень крутая подруга. Правда, общение с ней пришлось немного ограничить — в больничное крыло загремел ещё и Гарри. Лучшему другу не особо нравилась Лаванда, да и Рон, который перешёл в категорию друга и ненастоящего парня, не знал, как правильно себя вести, чтобы не вызвать подозрений. Так что их общение временно проходило по следующей схеме: Лаванда приходила, болтала о всякой ерунде, а Рон держал на лице улыбку и кивал в нужные моменты. И они держались за руки, разумеется. У Гарри всегда было такое лицо, будто его тошнит. «Что, съел? — мстительно думал Рон. — Не ты ли в прошлом году постоянно говорил о главной-фанатке-Торнадос?» Теперь Рон чувствовал себя отмщенным. Рон даже не особо расстраивался из-за пропуска матча и их проигрыша — Полумна комментировала просто восхитительно, Маклагген отыграл настолько отвратительно, что «успехи» Рона перестали казаться ему такими ужасными. Утром понедельника их с Гарри наконец выпустили из Больничного крыла. Рон ещё до завтрака успел узнать, что его сестрёнка поссорилась с Дином (да и плевать на него), сделать комплимент Полумне (он не помнил, когда в последний раз получал такое удовольствие от коментариев), а ещё перекинуться парой слов с Лавандой. Завтракать они сели вместе, и, хотя они почти не говорили (слишком много свидетелей, опасно), это всё равно было приятно. Правда, Гермиона периодически кидала на него убийственные взгляды, но Рон устал от попыток понять, чем он провинился. «Женщины, — лениво размышлял он. — Их так легко расстроить». Спустя время Рон объявил о расставании с Лавандой. И Гарри, и Гермиону эта новость почему-то очень порадовала, но лишь до того, как они узнали, что Браун в их жизни не стало меньше. Лаванда всё же сошлась с Симусом, но также продолжила дружбу с Роном, несмотря на неудовольствие всех причастных. Симус ревновал, Гермиона злилась, Гарри просто не был в восторге от Лаванды, а Рон действительно больше не мог ни с кем поговорить о том, что его волнует. Кроме Лав-Лав, разумеется. — Какой смысл был в расставании, если вы всё равно постоянно вместе? — с еле заметным раздражением спрашивал Гарри. — К сожалению, мы поняли, что вряд ли у нас что-то получится, — заученно отвечал Рон. — Но мы решили остаться друзьями. — Как с ней вообще можно дружить? — возмущалась Гермиона. — Её же не волнует ничего, кроме сплетен и прорицания. Этого Рон уже стерпеть не мог. — Лаванда классная, — и Рон был абсолютно искренен в своей оценке. — Вы бы это поняли, если бы пообщались с ней. Впрочем, ни у Гарри, ни у Гермионы такого желания не возникло. «Странные они, — лениво размышлял Рон, когда они с Лавандой болтали о какой-то ерунде в общей гостиной. — Вот за что они так не любят Лаванду? Ну легкомысленная немного, и что? Прорицания любит? А Полумна вообще верит во всяких странных существ, и ничего». Самые честные и доверительные разговоры у Рона и Лаванды происходили наедине. Девушка сдержала своё обещание и никому ничего не рассказала. А, наоборот, пыталась помочь. — Тебе стоит поговорить с ним, — Лаванда легонько сжала ладонь Рона. Жест поддержки, никакого подтекста. — Вы ведь практически были друзьями. Я уверена, он поймёт. Даже если ему нравятся девушки, он тебя не возненавидит. В какой-то степени, Рон понимал её позицию. В мире Лаванды то, что с ним происходило, было нормальным и совсем не страшным. Но также Рон понимал, что не все люди поймут его и примут. Иначе ему бы не пришлось ещё какое-то время изображать отношения с Браун, «а то будет странно, если мы неожиданно расстанемся». Однако Теодора и вправду не хватало. Катастрофически. Рон постоянно прокручивал в голове их разговоры, все, что только мог вспомнить, свои нелепые ошибки и страхи. Не хватало настолько, что во время очередного патрулирования он, разделившись с Гермионой, решился впервые за долгое время пойти к Выручай-комнате. Он не знал, что конкретно хотел найти, может хоть немного побыть в единственном месте, которое объединяло его и Теодора. Но Рон совершенно точно не ожидал столкнуться с Ноттом. Они долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Теодор, кажется, тоже не ожидал увидеть здесь Рона. «Хотя, чего я ожидал? Это же его место». Неловкое молчание затягивалось. Рон мог прямо сейчас развернуться и уйти, но что-то мешало ему это сделать. «Может, Лаванда всё это время была права?» Это казалось совершенно невозможным, но Рон, всё же, решил рискнуть и нарушить молчание. — Поговорим? — голос дрожал, прозвучало крайне жалко. Теодор не ответил. Но на стене появилась заветная дверь в Выручай-комнату. В комнате Теодора (или в их общей комнате) почти ничего не изменилось. Разве что один из стульев был отставлен подальше от стола с шахматной доской. Из-за этого Рону было почти стыдно. Теодор продолжал молчать. И Рон, понимая, что теперь всё зависит от него, глубоко вдохнул и начал говорить. Было тяжело. Рон выдавливал из себя слова, а казалось, что он ворочал тяжёлые камни. Он рассказывал обо всём, начиная с самого начала — об отсутствии симпатии к девочкам, о странных чувствах сначала к Виктору Краму, а потом и к нему, к Теодору, о страхах и отвращении к себе, о том, как он ценит дружбу с Теодором и как скучал по нему всё это время, о зелье удачи, которое он никогда не пил, и, разумеется, о Лаванде. Наконец, Рон закончил. На душе было тяжело. Теодор продолжал молчать. «Мне конец, — отчаянно подумал Рон. — Завтра об этом узнает вся школа. И с чего Лаванда взяла, что он меня примет?» На секунду показалось, что Теодор ему просто врежет. Или наложит какое-нибудь проклятие посильнее. Наверное, Рон бы даже не стал сопротивляться. Всё лучше, чем… Но Теодор не сделал ни того, ни другого. Он сделал шаг вперёд, крепко обнял Рона и наконец заговорил. — Я скучал по тебе. Рон вцепился в Нотта, как утопающий в спасительную соломинку. Глаза почему-то намокли, но на душе стало так легко, как никогда раньше. — Я тоже, — невнятно ответил Рон. — Я тоже.