Дом

Дети в с е г д а в итоге заражаются. Минхо ни разу не встречал нормальных детей с тех пор, как все началось, и наверняка в их отсутствии и был план тех, кто пустил заразу среди людей. Это что-то из ряда теорий заговора; на самом деле, никто ничего толком и не знает. Но вместе с приходом четырех именитых всадников на разноцветных конях несколько вещей оказались очевидны: взрослые заражаются только если яд попадёт непосредственно в кровь, а дети до вступления в половую зрелость подхватывают вирус воздушно-капельным путём. Условия, в которых теперь приходится выживать, — данность. Никто не давал руководств, не писал инструкций к жизнеустройству, которые Минхо вместе со своим классом проходил ещё мальком в школе. Он часто теперь вспоминал уроки литературы и прочитанные книги: вспоминал, но не смел взять в руки ни одной. Они напоминали ему, что когда-то он выуживал жизненные уроки между строчек, в шелесте страниц и в эмоциях, пробуждаемых прочитанным. Он не практик. Минхо был так горд, что всегда поступал по совести, что не знал стыда за самого себя, и даже спустя некоторое время после того, как миру пришлось поломаться, он так считал. До первого случая с ребёнком. Тогда и Минхо поломался вместе с миром. Он иногда встречал детей, иногда их отстреливал. Не очень много, потому что почти все бродили по улицам еще в первый год, но иногда ему попадались назойливые, противные твари. Тогда, в первый год, он и сам был не очень взрослый, а толпы маленьких зомби на улице забавляли. С координацией у них было ещё хуже, чем у взрослых, но зато они могли вцепиться кому-нибудь в ногу, запутав перед этим пострадавшего. Он не особо задумывался в моменты вылазок, потому что в целом у уличных зомби от человеческого остался разве что облик, и то не до конца. Тяжело было, когда дети появлялись на базе. Минхо знал, что вирус поражает преимущественно детей. Он прекрасно понимал, что дети в их укрытии — это неоправданный риск. Мать первого ребёнка на коленях умоляла остаться, и он, ещё руководствуясь тем, что писали в книжках, взял за них ответственность, поклявшись тогдашнему руководителю деревни, что, как только появится опасность, он её устранит. Их безусловно было жалко, но последствия некоего жеста доброй воли себя долго ждать не заставили. Через неделю в полдень шестилетний мальчишка успел цапнуть одного из парней в команде Минхо, прежде чем ему голыми руками свернула шею собственная мать, будучи на пороге превращения. Его окликнули, стоило подъехать к убежищу с вылазки. Дядя Джун похлопал его по плечу и сочувствующе сказал: «Разберись там». В сердце будто вошла ледяная иголка, а Минхо ещё не до конца понимал, что произошло. До него дошло только когда он увидел укусы на женских руках, тело мальчика рядом с её почти телом и потухающий, но от этого не менее пронзительный взгляд. Она рухнула на пол то ли от действия яда, выжигающего кровь из вен, то ли от чего-то, не находящегося так явно на поверхности. Парень подбежал с винтовкой наготове, но не направлял оружие на несчастную; душа приняла плескавшиеся в чужих глазах боль, сожаление и вину настолько серьёзно, что внутренности подпёрлись ко рту. — Простите меня. Прости, я знала, что дети… и я сама уже скоро… По щекам струилась вода вперемешку с кровью. Минхо мотнул головой из стороны в сторону, останавливая мать. — Всё хорошо, — успокаивающе говорит Минхо. Он боится того, что будет дальше, и его начинает потряхивать, но он ровным тоном продолжает, — Вы молодец. Вы сделали всё, что могли. Она разрыдалась ещё сильнее, когда Минхо гладил ее по голове. Потом кивнула. — Давай. И Минхо поднял оружие. От выстрела разлетелись птицы, уже в целом к выстрелам привыкшие, но не здесь. Несмотря на лежавшее ничком тело, у Минхо перед глазами стоял крайне живой образ. От волнения его вывернуло, он вытер рот рукавом, еле сдерживаясь от второго позыва, вызванного впервые возникшей ненавистью к себе. С того момента он ни на секунду не прекращал сомневаться в правильности своих поступков. Крепко зажмурившись и распахнув глаза, Минхо не просыпается от кошмара, как ему хотелось бы. Как всем хотелось бы, но парень будто чувствует, что теперь справедливо было отобрать у него право на это желание. Он должен понести за это наказание, верно? Он собирает всё, что в нём осталось, чтобы пройти дальше в дом. Посмотреть на то, как, корчась от боли, превращается его товарищ. Сделать ещё выстрел. Из глаз прыснули слёзы до того, как он убил. За второй пулей на ковёр вылетело то, что осталось в желудке Минхо после трупа женщины. «Какой же ты мерзкий», — раздаётся гаденьким голоском в голове. Он бесшумно трясётся, не осознавая, что по лицу ручьём скатываются слёзы, и роняет оружие и самого себя из рук. А потом, всё так же содрогаясь, скатывает ковёр и оттирает вонючую жижу с пола другой комнаты. Гаденький голос злорадствует, а Минхо умывается, бьёт себя по щекам, стараясь натянуть обыденное безразличное выражение лица на себя снова. Только выкурив сигарету и прилепив свою маску на суперклей он покидает дом. Около него, столпившись, ждало почти всё население базы. Наверняка многие из них уже знают, сколько трупов сегодня надо будет сжечь. Здесь почти никого не хоронят. Все смотрят на Минхо с презрением, осуждением или жалостью, и последнее, чего он ожидал от себя, — так это вызвать подобные реакции у людей. Он почувствовал себя ничтожно маленьким под этими тяжелыми взглядами. Он вмиг и в первую очередь для себя стал козлом отпущения. Над ним и до этого посмеивались, не воспринимая всерьёз двадцатилетнего парня, а сейчас… он не хочет думать об этом. — Ну что там? — спросил дядя Джун, управляющий теперь пятнадцатью людьми, оставшимися в укрытии. — Женщина сама убила ребёнка. Он покусал Вана, так что и его пришлось… Голос дрожит, и Минхо замолкает. Если бы не эта осечка, то, наверное, никто бы и не понял, что он обеспокоен смертью человека, так много делавшего для всего населения базы. Ужасающая минута молчания затягивается, но её разрывает руководитель. Минхо, всё ещё в грязной и потной после вылазки одежде, убирается и выносит трупы, складывая их чуть поодаль от всех зданий, туда, где раньше была грунтовая дорога, а сейчас, огороженная высоким укрепленным забором, превратилась в подобие внутреннего двора. Его сокомандник был на голову его выше и весил точно раза в два больше, и Минхо еле-еле справляется со своей задачей. Он едва ли передвигает ноги, пока идёт из душевых в комнату, но подходит к полыхающему костру. В носу начинает щекотать от запаха горящей плоти, и тогда он, задержав дыхание, бросает в огонь одежду и уходит. Во сне ему подносят собственную голову в качестве десерта.