Дом

Минхо догадывался о том, что, когда проснётся, рядом никого не будет. Когда это произошло, он не думал, что его это настолько разозлит. Он почти пулей выбежал из чужой комнаты, не замечая ничего. Он оставил всё так, как есть, изменяя своей привычке оставлять после себя порядок: скомканное одеяло, смятые простыни, почти свалившийся на пол плед. На тумбочке выключенный ещё Джисоном фонарь, на подоконнике ни одной книги или тетрадки. Когда Минхо, окрылённый обидой и злобой, вылетал оттуда, он буквально носом уткнулся в свою же куртку, которую ему отдал, чтобы этот дебил не мёрз. Она насквозь пропахла глупыми шутками, громким смехом, беззаботностью, которой он и Ли умудрялся заразить. А он, всё это время закрывавший уши на каждый отголосок здравого смысла, забыл, во что может вылиться даже маленькая безответственность. Жизнь, конечно же, не раз показывала, что именно ему с рук не сходит ничего. Не то чтобы он сильно верил в карму, но за каждый проступок его настигало возмездие. И если бы он только не повёлся на Джисона, если бы он прислушался к себе и не так сильно увлекался, сейчас бы не было всех этих проблем в деревне, начиная от пробитого забора и заканчивая голодовками. Каждый раз, стоит начать об этом думать, он чувствует, как вина вгрызается в него ледяными пастями, ковшами экскаваторов. Он будто проседает, стекает вместе с ней на землю и прибивается гвоздями; ему становится физически тяжело двигаться и функционировать, как обычно. Если бы он только слушал мозг, а не что-то, импульсивно орущее на него и перебивающее всё окружающее звуковое сопровождение, его люди не голодали бы. А Хан, вильнув хвостом прямо перед Минхо, не ушёл бы в момент, когда был нужнее всего. За Минхо по пятам следует чудовищно огромное, мерзкое чувство ответственности, от которого, сколько ни пытайся, не убежать. А Джисон после себя окрашивал всё в белый. Так почему не остался подольше, чтобы замазать за Минхо следы? Почему не сказал, что это не вина Ли, что забор пробивают безмозглые зомбаки? И вообще, это ведь не он продуктовые монополии устраивает, не он делает этот мир ещё хуже; он делает всё возможное, чтобы хотя бы несколько человек жили в спокойствии. Почему не сказал, что они со всем справятся? Минхо неумело убеждает в этом себя сам. Отгоняет неоправданные ожидания и снова винит самого себя, ведь Джисон ему ничего не должен. Было бы славно, если бы Хан играл с ним, просто пытался всем видом показать, что Минхо ему нужен был только как временная компания, но он ведь уходит вот так, не оставляя после себя никакой надежды, зацепки или записки. Исчезает полностью. Забирает всё своё и отдаёт тёплую куртку обратно, хотя своей у него не было. Что, настолько плевать? Этот вопрос набатом бьёт в голове Ли, и он сдёргивает с крючка куртку, отрывая петельку. Комкает её, швыряет вглубь комнаты, ничего не разбивая, потому что биться там нечему. Выбегает на мороз, обдающий его щёки краснотой и спирающий дыхание. Тёмно-синее небо придавливало его к земле, заставляло прийти в себя. У него всё ещё куча работы и куча проблем, за решение которых никто не возьмётся; у него нет права раскисать из-за мальчика, которого знал полтора месяца. Он начинает кашлять из-за того, каким едким стал в одно мгновение зимний воздух. К глазам подступают слёзы, и он смахивает их рукавом свитера, в котором умудрился заснуть. В нос даже через маленькие колкие иголки пробирается знакомый запах, и Минхо сразу же опускает руку. Думает о том, что надо немедленно едет за продуктами и, никого не предупредив, уезжает вслед за Джисоном. Возвращается только к обеду с наполовину заполненной ящиками машиной. — Ох, какая красота! А где Джисон, вы же вместе ездили? — госпожа Пак обнимает его, искренне радуясь тому, что они, наконец, поедят нормально. — Нет, Джисон уехал. — Куда? — нахмурившись, спрашивает сын дяди Джуна. — Не знаю, но на базе его нет. Никто не говорит ничего с минуту, пока они таскают ящики в дом, но госпожа Пак всё же подходит к Минхо, гладит его по плечу. — Не расстраивайся, Минхо. Он вернётся, всё будет хорошо. — Спасибо. — он улыбается и смотрит ей в глаза, замечая, как много морщин появилось на этом лице за три года. Отворачивается в попытке спрятать боль.

---

Наряду с тем, что он начинает впахивать, словно проклятый, с семи утра до самой ночи, все замечают, сколько агрессии, раньше хорошо скрываемой, теперь лилось из него наружу. Они несколько раз проезжают мимо захваченного продуктового, где люди и так отстреливались от кучки подошедших зомби. Минхо не сводит глаз с того человека, который предлагал девушке с их базы отсосать ему за ящик консервированной фасоли. Ли помнит, как он смотрел на неё, и ещё тогда кулаки чесались врезать по мерзкой роже. Когда они проезжают второй раз, он целится в него. Хёнджэ замечает только за секунду за выстрела и всем корпусом оборачивается, хватая его за плечи, но не успевает буквально на мгновение. Минхо смотрит на силуэт мужчины, складывающийся за землю, пока остальные люди рядом с ним мечутся и не знают, спасать умирающего или отстреливаться от мёртвых. Паника начинает ощутимо охватывать ряды тех, кто ещё участвовал в бое, и они даже не догадываются посмотреть, откуда был совершён выстрел: за оглушающим звуком собственного оружия они попросту не услышали направление. Кто-то подбегает к подстрелышу, но он едва ли может двигаться. Ранения в живот оканчиваются самой болезненной и мучительной смертью, о чём Минхо осведомлён. Он ухмыляется, когда прорвавший защиту зомби вгрызается в шею парня с оружием. — Ты чего, блять, творишь?! — кричит Хёнджэ. Ли почти не слышит орущего на него сына дяди Джуна и почти не ощущает, как он встряхивает его, как котёнка за шкирку. Улыбка съезжает с его лица только когда по нему звонко проезжается чужая ладонь. Минхо сразу же смотрит в карие глаза напротив, прижимая к себе винтовку. — Ты нахуя его подстрелил?! Он их сейчас на нас натравит, Минхо! — парень только сейчас ощущает, что от сильной тряски почти позвоночник в трусы ссыпается. — Поделом. Они не слышали, откуда выстрел.

---

Потом Минхо перебивает популяцию из шести детей, непонятно как выживших и сбившихся в кучку около полуразрушенной католической церкви. Он-то думал, что забор ломают зомби, но в одну из ночей, когда его по кусочкам ела тревога, увидел, как металлические пласты и укрепления из балок задвигались, почти не вызывая никакого шума. Так вот, почему они не смогли этого заметить раньше. Минхо внимательно смотрит, как маленькая фигура с чем-то белым вокруг рта проскальзывает на их базу, устремляясь прямо на склад добытых честным трудом продуктов. Он одевается, берёт охотничий нож и выходит на улицу. Мальчик лет десяти с тканевой повязкой вокруг рта плачет и кладёт на место еду, а потом с подставленным к горлу ножом отводит Минхо к церкви. — Спасибо. — говорит Ли и перерезает тонкую шею, осторожно укладывая истекающее кровью тельце на землю. Он ничего не почувствовал. Он отыскал каждого ребёнка по одному и перерезал их, как свиней на убое, даже не удосуживаясь сложить трупы в одном месте. Одна девочка была заражена. Им всем уготовлена одна судьба: сгнить сейчас или превратиться, убив ещё больше народу. Детские крики разносились по округе, стукаясь о черепную коробку, как стукаются монетки о стены жестяной копилки; неприятно, слишком звонко и громко. Хотелось побыстрее пересчитать монетки и поставить копилку на место. Когда Минхо идёт домой, он слышит шорох за стеной здания, от которого только эта стена и осталась. Тогда страх подступает к горлу, вытесняя адреналин, и сковывается на нём шипами из колючей проволоки. Или, может быть, это просто мороз, но парень только сейчас заметил его. В холодные ночи января даже зомби прекращают свою деятельность как минимум до восхода, поэтому он настораживается. Неужели их всё-таки заметили тогда? Он видит, как из-за этой стены вылезает ладонь в перчатке, ощупывая кирпичи, а потом показывается нога. — Чан, я не могу понять, где ты. — тишину ночи прерывает бас; Минхо вздрагивает и облегчённо выдыхает, понимая, что это не те уроды: некто говорит на английском. — Ну и что ты молчишь? — Феликс, уйди за стену. Ли оборачивается на голос с другой стороны, видя парня приблизительно своего возраста. Он замечает шапку, полностью закрывающую уши и волосы, и отсутствие перчаток. Голая рука сжимала пистолет, направив его на Минхо. — Это ты убил детей? Минхо смотрит на окровавленный нож в своих руках и на следы крови на пуховике. Догадаться было несложно. — Я. А что? — на лице ни одной эмоции; наверное, он сам удивился бы несколько лет назад, что будет выглядеть так безразлично после того, как перерезал полдюжины беззащитный детей. Так называемый Чан опускает пистолет, тут же второй рукой дотягиваясь до ладони, чтобы согреться. — Очень жаль. Они таскали нам еду. — Да-а? — тянет Минхо, ухмыляясь. — Так это из-за вас мои люди теперь голодают? Он видит, как на лице парня расцветает сожаление, и удивляется, как легко он показывает себя незнакомцу. Злость начинает клокотать в нём; он сжимает рукоятку ножа, которая, кажется, уже прилипла и въелась в кожу. Он сжимает её так сильно, что ладонь начинает трястись, и Минхо вспоминает, как у Джисона… Чан замечает, как за секунду январская ночь становится ещё темнее, ещё гуще и невыносимее вокруг незнакомца. — Мы можем помочь. — выпаливает он. Ли не двигается с места только потому, что у парня преимущество. «Успокойся уже, Минхо. Они-то не дети», — говорят ему внутренности. Злоба медленно, но начинает спадать. На него резко накатывает такая усталость, что он сутулится и переступает с ноги на ногу, пододвигаясь ближе к стене, из-за которой послушно не выходил второй парень. Чан направляет на него пистолет, но тело Минхо уже никак не реагирует. Весь предыдущий день они провели в городе, безрезультатно пытаясь найти хоть какую-то еду, а ночью он не смог закрыть глаз. И сейчас, ближе к утру, он здесь. — Вы в церкви укрываетесь? Чан кивает. — Я не убирался, — Ли прикидывает, насколько пол будет заляпан кровью, и добавляет. — Скользко будет. Подойдете на базу к двенадцати, вас встретят. Минхо ушел, а Феликс так и не показался в тот раз. Он беспокойно дремлет до того, как солнце всходит, а потом проваливается. Ему снится пляж, на который они с родителями ездили каждое лето, и улыбающийся Джисон. Он держит на руках рыже-белого кота и машет рукой Минхо, подзывая. Вокруг бегают родители и дети, и их так много, что Ли почти понимает, что это сон. — Ну иди сюда уже! — громко, звонко кричит Хан. Кричит так, как только он умеет — не раздражая Минхо. Младший сам бежит к нему, протягивая кота и улыбаясь так ярко, что у Минхо от света по щекам ручьями бегут слёзы. Он просыпается, захлёбываясь ими и не в силах остановить истерику. Орёт в подушку, пока хоть немного не заглохнет боль; кровь с рук сыпется засохшими кусочками на наволочку и простынь. Он даже руки не успел вытереть перед тем, как вырубился. В мозгу постепенно расцветает картина прошедшей ночи: мёртвые дети, церковь, Чан и Феликс. Обстоятельства, как и всегда до этого, решили, что шанса раскиснуть и висеть безвольной соплёй на ком-то нет. Минхо искренне удивлялся и не мог понять, когда кто-то позволял себе роскошь зависеть от другого даже в малейшей степени. Возможно, поэтому у него никогда не было крепкой дружбы или счастливой любви. Когда он впервые видит Феликса, у него сразу просыпается чувство, будто что-то не так. Он стоит, обвив одну руку вокруг плеча Чана, и смотрит куда-то в пустоту. Когда Минхо подходит ближе, он поворачивает голову на звук его голоса, но взглядом мажет мимо. Они разговаривают, и Феликс изредка попадает ему в глаза, но у Ли от этого мурашки идут: он смотрит сквозь, будто пробирается до самой души, видит все чувства, все скрытые эмоции, всю огромную вину, которая уничтожает Минхо день за днём. Он первый отводит взгляд. Они представляются, и полным именем Чана оказывается Банчан, а Феликс почти не говорит по-корейски. Они оба из Австралии, приехали сюда к друзьям Банчана, когда всё это началось. В толкучке на один из последних самолётов на родину Феликсу не посчастливилось упасть и удариться головой о ступеньку; он подумал, что потерял сознание, но оказалось, что ослеп. Минхо чувствует, как в него прокрадывается сочувствие, прогревая кишки и раня сердце. Чан переводит с английского речь второго парня, и, когда тот начинает рассказывать о том, как потерял зрение, голос начинает дрожать. Ли уверен, что он почти понимает его, но сказать ничего не может. В тот же день Банчан едет с Минхо и Хёнджэ в машине, показывая путь до забытого богом склада, где всё ещё немного еды было. На базе Феликс и кухарка трудятся на кухне, и все ждут в столовой, затаив дыхание. Первый тёплый, нормальный приём пищи за последние пару недель. — Спасибо. — говорит с улыбкой Минхо, когда они все выходят из столовой, чтобы разойтись по комнатам и отдохнуть после тяжёлого дня. Феликс всё ещё был в помещении, разговорившись по душам с девушкой с кухни. Она была единственной здесь, кто знал английский. — Извини за забор и еду. Про детей они даже не упоминали в разговоре, но Ли было, что сказать. — Ничего. На самом деле, одна из девочек была заражена. Она уже превращалась той ночью. Банчан смотрит на него понимающими глазами. — Минхо, всё хорошо. Я тебя не виню. В молчании проходит где-то минута. — Честно говоря, мне тоже нужна твоя помощь. — прерывает молчание он. — Может ли Феликс здесь остаться? Он отличный повар. — А ты? — Я… где-нибудь найду ночлег. «Однажды я его уже не сберёг», — сквозит во всех его словах. Минхо становится больно. — У нас ещё как минимум семь свободных коек, так что можете оба остаться. Банчан выдыхает и почти неслышно говорит: — Спасибо.

---

Пока Феликс возится целыми днями на кухне, заигрывая с кухаркой, Чан честно ездит с ними почти каждую вылазку и действительно сильно выручает их. Минхо замечает, как набирается от них слов поддержки, тёплой манеры общения и в целом теплоты, и уже не кажется себе таким жалким. Поначалу агрессия Минхо переходит в бессилие, до такой степени обостряясь, что он не может подняться с кровати. В те пару дней руководство делами деревни берёт на себя Банчан, и, по правде сказать, у него выходит явно лучше, чем у Ли, поэтому постепенно вся ноша была осторожно переложена на чужие, более понимающие и тактичные плечи. Если бы не он и не Феликс, он бы продолжил крушить всё в себе и вокруг себя. За пару дней бестолковой лёжки он кутается в кокон, а вылезает из него уже не гусеницей, уничтожающей зелёные насаждения, а бабочкой, спокойно собирающей нектар. Джисон в памяти не меркнет ни на пиксель, хоть снег на улице уже и начинает подтаивать. Минхо перестал злиться на свои мысли о нём, но и верить в то, что он снова появится, не начал. Ничего из того, что он чувствовал к Хану, не зарождается даже с Феликсом, который вечно липнет ко всем и окутывает собой всё тело. Предположение о том, что всё трепетало внутри из-за его неопытности и тоски по прикосновениям, пропадает, оставляя после себя неприятное ощущение в животе. Минхо вспоминает, насколько комфортно было с Джисоном, как он раскрывал ему то, что никто даже не ожидал от него: искреннюю улыбку, беспокойство, заботу. За три дня до того, как младший уехал, Минхо даже заплакал перед ним, опустившись на корточки и обхватив колени руками. Джисон гладил его по голове, не говоря ни слова. Разбитые и размозжённые банки с едой валялись на дороге, потому что дверь машины часто заклинивала, а в тот раз вообще открылась. Минхо не злится, но обижен. Он иногда думает о том, что было бы, если бы Джисон вдруг вернулся, и эта ситуация кажется настолько нереальной, что в голове белый экран. И, когда он видит Джисона через приоткрытые ворота на рассвете холодным мартовским утром, белый экран ожидаемо появляется в голове.