Шкала Рихтера

[Четверг; 07.23.96 15:42] Ночь показалась им бесконечно долгой. У них обоих было странное ощущение, что стрелки часов специально замедлили ход, а весь дом тает и плавится, постепенно сужая пространство вокруг их крохотных тел. Они думали об одном и том же, но немного по-разному. Отсюда нет выхода. Совсем скоро они оба умрут. И тот, что наверху, тоже. Скорее всего, даже раньше, чем они. Жужжание, отчётливо доносившееся со всех сторон, больше не вызывало в них никаких эмоций, помимо раздражения. — Надо посмотреть, как он там, — обнимая себя руками за колени, сказал один из них, — прошла почти неделя. — С ним всё в порядке, — ровным голосом ответил второй, — просто ему тяжелее с ней расстаться. — Что он там ест? — поморщившись, спросил первый. — Он не спускался к нам с тех пор. — Тебе не всё равно? — Наверное… — Мы пытались его убедить, — напомнил второй, — пусть сидит. По крайней мере, это лучше, чем слушать его рёв. Чуть позже я отнесу ему немного воды. Они уставились в пространство перед собой. — Надо его тут оставить, — прошептал первый, — иначе мы тоже погибнем. — Нам не добраться до города, — возразил второй, — и мы не можем его тут бросить. Без нас он и дня не протянет. — Как хочешь, — первый равнодушно пожал плечами, поднимаясь на ноги, — я всё же попытаюсь. У меня уже голова раскалывается от этого запаха. — В этом же нет нашей вины? — беспомощно посмотрел на него второй. — Она бы всё равно умерла? — Конечно, нет, — твёрдо изрёк первый, — мы должны были это сделать, иначе она погубила бы нас всех. Он просто не понимает. — Мы за ним вернёмся? — Если сможем дойти, то да. Не думай о нём. У нас своих проблем много. Второй тоже поднялся на ноги, признавая правоту первого. Сидеть и задыхаться больше не было никаких сил. Он брезгливо поморщился, посмотрев на тело, что лежало возле самой двери. Из раны на животе давно перестала течь кровь. Кожа вздулась и посинела, и там уже вовсю пировали насекомые. Стайка мух взметнулась в воздух, потревоженная их движениями. — Смотри, — первый ткнул пальцем в посиневшее лицо отца, — единственная сила, которая продолжает действовать на тело после смерти — гравитация. Из-за неё кровь продолжает движение и образуются трупные пятна. — С мамой сейчас то же самое? — предположил второй. — А он сидит и смотрит на всё это. Мне его жаль. — Не вижу смысла жалеть его, — обрубил первый, — пожалей лучше нас. Путь будет нелёгким.

[Четверг; 07.23.96 16:02]

Он больше не мог плакать. Не потому, что ему не хотелось, а потому, что банально не было сил. От сидения на жёстком полу всё тело окаменело, и ему уже начинало казаться, что он больше не сможет подняться на ноги. Под ним было сыро, а боль в паху давала понять причину этой сырости. Его снова скрутило от отвращения. К себе, к телу на кровати и к тем двоим, что сейчас сидят внизу, прижавшись друг к другу. Это они сделали. Они убили её. А совсем скоро они придут и за ним тоже. Два монстра, которых он ещё совсем недавно считал своей семьёй, забрали жизнь их матери и оставили его одного, выжидая, пока силы закончатся, чтобы нанести решающий удар. От звуков в комнате воротило сильнее, чем от запаха. Жужжание мух, копошение личинок внутри разодранной плоти и тихие хлопки трупного газа, исторгаемого телом. Но страшнее всего было, когда наступала тишина. Липкий воздух оседал на коже, забивая поры и заставляя желать содрать её с себя. Ни единого сквозняка. Единственным воздушным потоком было его собственное рваное дыхание. Услышав в коридоре первые признаки активности, он испытал настоящий ужас. Какой жестокий приговор ему сейчас вынесут? Если они пытались накалить обстановку и заставить его трястись от страха, то у них это отлично получилось. Послышался приглушенный хлопок входной двери. Он вздрогнул от неожиданности. Это было самым кошмарным из всех возможных вариантов. Они ушли. Бросили его одного. Мамы и папы больше нет. Он остался совсем один. Посреди леса. Не помня себя от отчаянья, он отлепился от стены и на четвереньках подполз к кровати, с которой свисала почерневшая рука. Он жалобно прижался щекой к холодной ладони. Кожа была липкой и скользкой. Мягкой, как ягодное желе, которое он прежде так любил мазать на тосты по утрам. — Прости меня, мамочка, — пересохшими губами произнёс он, пытаясь сдержать очередной поток слёз. Никто ему не ответил.