Ненужный

      Наконец, дела подошли к концу. Кавех уже целую неделю отсутствовал дома, и ему хотелось как можно скорее забраться под одеяло и забыть обо всем остальном мире на ближайшие четыре дня. В голове его то и дело мелькали одни и те же мысли: «А он? Он успел соскучиться?» Он хотел бы, чтобы на самом деле успел.       Ненадолго Кавех заглянул в Пардис Дхяй — передохнуть и проведать старого друга, который, скорее всего, был там. Среди множества деревьев — не то, что в пустыне, — даже дышалось гораздо свободнее. Архитектор с легкой улыбкой шел по выложенной дорожке, предвкушая уютный разговор за чашечкой травяного чая. Пальцы его то и дело касались раскидистых листьев кренящихся к земле деревьев, трогали лепестки больших ярких цветов. Завернув к оранжерее, он резко остановился и спрятался за угол, чтобы не помешать.       Из небольшого помещения слышались приглушенные голоса и тихий смех. Кавех не хотел подслушивать, но отчего-то его ноги стали совсем ватными и отказались уносить его подальше от оранжереи. Сердце его стучало быстро, но так тяжело… И он поймал себя на мысли, что это была… — Все равно я не доволен, — тихо произнес спокойный знакомый голос. — Миссия того не стоила. — Не стоила спокойствия населения Сумеру? — с улыбкой спросили у него.       Сайно тяжело вздохнул, ткнулся лицом в оголенную шею. В отражении множества стекол Кавех видел, как тот хмурился, прижимая к себе Тигнари осторожно и бережно. Одежда лесного стража была приспущена, и на светлой коже виднелись длинные лилово-красные следы. Они напоминали собой растущий во влажных местах хвощ, и, если не понимать их природу, то выглядели достаточно красиво. Так выглядели только… следы от удара молнии. Они раскинулись по плечам, оплетая их, уходили на спину и тянулись вдоль позвоночника сложной вязью. — Да… Все же не стоила… — выдохнул Сайно, зажмурившись.       Ладонь Тигнари зарылась в белоснежные волосы, пальцы осторожно перебирали пряди. Длинные уши, что вечно стояли торчком на макушке, были прижаты к голове. Казалось, будто оранжерея пропиталась духом сожаления, но в то же время и нежности. …это была самая настоящая зависть.

***

      Несколько раз на своем пути Кавех встречал милующихся парочек. В этот день будто специально все вокруг решили проявлять свои чувства по максимуму. Или же он просто раньше не обращал ни на кого внимания. Взгляд его то и дело падал на чужие сплетенные руки, на обнимающихся влюбленных женщин и мужчин. Мысли все лезли и лезли в его голову… Он думал, что подобное ему точно не светит. Не с тем, с кем он жил и делил быт уже долгое время. Покопавшись в памяти, он так и не смог вспомнить ни одного комплимента в свой адрес — прямого, а не завуалированного за очередной издевкой и прикрытого тонной сарказма. Настроение падало все ниже и ниже, и улыбка больше не украшала его лицо.       Ему уделяли много внимания, но только лишь посторонние люди. Всего несколько дней назад заказчик рассыпался в комплиментах, не обойдя стороной ни волосы, ни глаза архитектора. Один из рабочих даже нашел в себе смелость вместо рукопожатия притянуть ладонь Кавеха к себе и поцеловать его руку. Тогда он почувствовал что-то странное, и его щеки покрылись пятнами румянца, что он списал на солнечный удар. Теперь же все становилось понятно — он просто изголодался по вниманию и ухаживаниям всего одного определенного человека.       Домой он заявился только ближе к вечеру, когда солнце уже укатилось за линию горизонта. В окнах не горел свет, и Кавех надеялся, что Аль-Хайтам просто лег спать. Купленное в ресторане вино — специально для ужина — тяготило руку. В карманах не было ключей. Кавех потянулся к месту за вазой, где обычно лежала запасная пара, но и ее там не оказалось. На стук в дверь никто не ответил.       В сердце Кавеха поднялась такая сильная обида, что последние силы иссякли. Он прижался спиной к двери, запрокинул голову. На глазах появились слезы, что стекли по щекам ровными дорожками. Их было так много, что даже на небо нельзя было посмотреть. Звезды плыли, искажались. Нос сразу же заложило, и Кавех громко всхлипнул. Он чувствовал себя самым ненужным человеком во всем мире. Не хотелось даже напиться. Еще с самого детства он мечтал о здоровых отношениях, полных взаимности и заботы, и, встретив Аль-Хайтама, он все еще тешил себя надеждой на осуществление мечт. Думал, что у них просто сложный период. Но ссоры и перепалки не проходили, и чужой взгляд не становился теплее. Тихо, сквозь слезы, он рассмеялся — да он ведь был как домашний питомец: ему просто спускали с рук попорченные вещи и спущенные вникуда деньги.       Бутылка вина выпала из рук, разлетевшись вдребезги, и теперь на пороге красовалась некрасивая малиновая лужа. Брызги напитка попали на одежду, но теперь было так все равно на нее… Кавех сделал глубокий вдох, прикрыл влажные ресницы. Края уха коснулись уверенные неторопливые шаги. Нехотя, он приоткрыл свои персиковые глаза и посмотрел в сторону звука. В темноте различалась знакомая фигура. — О, стоишь, — засмеялся Аль-Хайтам. — Еще ничего себе не отморозил здесь? — У меня нет настроения на любезности. Открой, пожалуйста, — устало произнес Кавех.       Взгляд секретаря упал на разбитую бутылку. Он приподнял одну бровь, фыркнул. — Вижу, куда делось твое настроение. Сам его убирать завтра будешь.       Ключ повернулся в двери, и Кавех зашел в дом. Внутри пахло так же, как и всегда, но уже запах жженых благовоний из кадильницы не навевал уюта — только лишь тоску. Неаккуратно архитектор снял с себя обувь, оставив ее лежать как попало в прихожей. Он поплелся в сторону спальни, решив пропустить прием душа. Ноги его еле держали, и сил хватило только на то, чтобы снять с себя пыльную одежду. Все сильнее на него давила тишина и чужое безразличие. Забравшись в кровать, Кавех сразу же отвернулся к стене, прикрыл глаза. Соседняя половина кровати тоже прогнулась под чужим весом.       Где-то в глубине души Кавех надеялся, что его хотя бы обнимут. Зря. Он честно старался думать о чем-то другом: о новом проекте, о растениях, об Академии. Но мысли его вновь возвращались к увиденному за день. Горло сдавило, нос снова заложило. Ногам и рукам стало так холодно, будто их прижали ко льду. Он жалел себя так, как никогда в жизни не жалел. Подушка под его щекой очень быстро намокла, дыхание совсем сбилось.       Вдруг послышался тихий щелчок. В спальне вспыхнул желтоватый свет, и по потолку раскинулись узоры от верхней части ночника. Кавех приоткрыл глаза. Его плеча осторожно коснулись, потянули назад, и он и сам не заметил, как оказался лежащим на спине. Приподнявшись на локте, Аль-Хайтам смотрел на него, нахмурившись. — Я думал, что мне показалось, — произнес секретарь. — Ты чего?       Светлые волосы прилипли к лицу из-за слез, под глазами образовались красные круги. Кавех поджал губы, зажмурился, и по его щекам, прямо по неровным размазанным дорожкам, хлынул новый соленый поток. Теплые пальцы убрали промокшие прядки с лица, зачесали за ухо, и Кавех не выдержал. Всхлипы стали звучать чаще, вдохнуть становилось слишком тяжело. На лице Аль-Хайтама появилось самое настоящее удивление, а за ним проявилось и беспокойство. Архитектора, как безвольную куклу, потянули за руки, вынудив сесть, и секретарь, приложив силы, усадил его на свои колени, прижавшись грудью к плечу. — Кави, — позвал Аль-Хайтам. — Ты можешь сказать, что случилось?       Пальцами он стер мокрые дорожки с щек, зачесал растрепавшуюся челку назад. Еще долгие несколько секунд он смотрел на то, как Кавех пытался восстановить дыхание и придти в себя. Наконец, он приоткрыл влажные глаза, посмотрел на обеспокоенное лицо. — Я просто… — Кавех шмыгнул носом, голос его сел. — Я просто понял, как же у нас все плохо… Мы… — Глаза вновь налились слезами, и те капнули вниз. — Мы такая ужасная пара… У нас совсем нет будущего. Как бы я ни пытался делать вид, что все хорошо, на самом деле все очень плохо. Ты даже за руку меня не держишь. Даже не смотришь на меня. Будто я тебе противен, и все, что тебе нравится — это секс. И даже во время него ты глаза закрываешь. Я сегодня наткнулся на Сайно и Тигнари, и знал бы ты, как я им позавидовал… — Горло опять сдавило, Кавех запрокинул голову назад, чтобы хоть немного успокоиться. — Наверно… Наверно, нам стоит разойтись. — Ты даже шанса мне не дашь? — тихо спросил Аль-Хайтам. — Я признаю, что виноват перед тобой. Очень и очень сильно. И часто я вместо поддержки говорил тебе сплошные гадости. — Хайтам… Я уставший пришел домой после долгого пути. Купил нам вина на вечер. А наткнулся на закрытую дверь. И даже запасных ключей не было. — Кавех приподнял брови, заглянул в лазурные глаза. — Зачем мне дальше возвращаться в этот дом, если меня тут не ждут? Что ты еще хочешь услышать от меня? О каком шансе ты говоришь? Почему от посторонних людей я получаю больше внимания, чем от тебя? Почему я должен смотреть на других и завидовать? Почему кто-то счастлив, а я — нет? Я хочу возвращаться туда, где меня любят и ждут, а не стремятся надо мной поглумиться и самоутвердиться за мой счет…       Аль-Хайтам смотрел на него, совсем побледнев. Для него ссоры и взаимные подколы были своеобразной игрой — перчинкой в отношениях. И он наивно полагал, что их обоих это устраивало. Ему хватало того, что Кавех сам вешался к нему на шею и вечно что-то щебетал, хватал его за руки и стремился прижаться покрепче, пусть днем в Сумеру и было жарко. — Я прошу у тебя прощения, Кави, — наконец выдохнул он. — Я постараюсь исправиться. И больше не буду издеваться над тобой. Я обещаю тебе, что ты больше не будешь никому завидовать. И знай, что в этом доме тебя всегда ждут. Если бы в Академии был пост главного идиота, то его занимал бы я.       Кавех коротко усмехнулся, опустил глаза. Аль-Хайтам взял его за руку, и его пальцы медленно и аккуратно огладили кончики пальцев Кавеха. Скользнули выше к костяшкам, большой палец огладил тыльную сторону ладони. — Только один шанс, — хрипло ответил Кавех.       Веки налились свинцом — будто в глаза засыпали песок. Во всем теле ощущалась невозможная слабость. Аль-Хайтам прижался губами к теплой щеке, зажмурился. Он так привык к эмоциональному в положительном смысле Кавеху, что его слезы вогнали секретаря в самый настоящий тупик. Еще несколько коротких поцелуев остались на щеке, протянулись к абрису челюсти. — Соленый, — вздохнул Аль-Хайтам. — И все из-за меня. Такое сокровище, как ты, не должно проливать слезы. — О, Архонты, как же странно это звучит из твоих уст, — засмеялся Кавех, накрыв лицо ладонью. — В таком случае, тебе придется привыкать к подобного рода странностям, — улыбнулся в ответ Аль-Хайтам.       Кавех почувствовал, как его прижимают еще теснее к горячему телу, расслабился. Он хотел в это верить, и на самом деле хотел привыкать к теплым словам. И Аль-Хайтам больше не собирался предавать чужого доверия.