Кислая вишня

Ядовито-зелёная крыша, отштукатуренные снаружи стены цвета противокислотного элексира марки «пепто-бисмол» — в этом мотеле всё кричит: «держись подальше отсюда». Маленький оазис из пластика цветёт рядом с табличкой о свободных местах, как будто общего колорита недостаточно, чтобы привлечь внимание туристов. Короче говоря, Кейт никогда не ночевала в дыре подобной этой, но за последние сутки уровень её предпочтений достиг дна. Пока сюда не прибудут сосущие кровь монстры, это место будет считаться пригодным. Она отводит взгляд и смотрит перед собой, птица пролетает над её головой и садится на капот «Корветта». Сет разозлится, если узнает. Сет, который пошёл снимать номер и оставил Кейт в машине, потому что у неё вид такой, будто она вылезла из дешёвого слэшера (отчасти это правда), возможно ещё потому, что он не хочет привлекать слишком много внимания к себе, стоя в холле с молоденькой девочкой без единого багажа. Белый птичий помёт остаётся лужицей. Кейт рассматривает панель перед собой в попытках найти кнопку, чтобы поднять крышу. В связи со сложившимися обстоятельствами запачкаться в дерьме будет высшим оскорблением. Она сдаётся через несколько минут и начинает переключать радио, чтобы занять чем-то свои руки. Граница отсюда недалеко, значит, можно словить какую-нибудь станцию из Техаса, и Кейт делает недовольное лицо, когда диджей на единственной англоговорящей передаче называет новый сингл «Вампир Уикенд». Ну уж нет. Она тычет ещё несколько раз по кнопкам и останавливается, когда попадает на новости. Испанский у неё приличный, но ведущий говорит слишком быстро, и понять о чём для неё сложно — а потом звучат слова los hermanos Gecko (братья Гекко), вот оно. Из программы она узнает, что никто не видел и не слышал о братьях последние двадцать часов, затем выключает радио и прижимается к спинке кресла. Кожаная обивка нагревается внутри салона, липнет к коже, её хочется содрать. Кейт закрывает глаза и думает о том, как потом попросит Сета купить ей крем от солнца, как только они заселятся. — Привет, — внутренности сковывает от напряжения, и Кейт на автомате скрещивает руки на животе в защитном жесте, но как только открывает глаза и поворачивает голову, расслабляется. Это всего лишь девочка. У неё рыжие волосы и веснушки на лице, она сидит на заднем голубого седана, припаркованного в двух метрах от «Корветта», окна опущены. Кейт не знает, как она не заметила её раньше, когда Сет только припарковал машину. Может, она лежала в уголке и мирно спала. Кейт не забывает о том, что на её лице остались засохшие пятна крови, поэтому она прикрывается волосами в надежде спрятать следы резни. — Привет. — У тебя тоже каникулы? — Спрашивает девочка, подходя ближе к окну. Она младше Кейт. Может быть, ей всего пятнадцать. Или даже четырнадцать или тринадцать. Она смотрит на Кейт удивлённо, и тогда до неё доходит, что она так ничего и не ответила. У тебя тоже каникулы? Какой нескромный вопрос! Кейт хочет рассмеяться, но это смутит девочку ещё сильнее. — Ага, — отвечает Кейт. Что частично правда; по крайней мере двадцать четыре часа назад она была на каникулах. — А у тебя? Девочка кивает, высокий хвост качается из стороны в сторону, похожий на хвост пони. — У меня каникулы. Родители забронировали номер. — Она закатывает глаза. — Я бы вернулась обратно к границе при первой возможности. Какой отстой, мы даже до Канкуна не доедем. — Вот это отстой, — хиленько поддакивает Кейт. — Нет ничего хуже, чем торчать сутками с предками в одной тачке. Это как в фильме «Каникулы». Кейт натянуто улыбается, и девчонка замолкает на несколько секунд, чтобы повернуться к Кейт снова. — Этот мужчина, с которым ты здесь… он твой отец или типа того? Вопрос звучит неоднозначно, и Кейт слышит буквальный подтекст: тебя здесь быть никто не принуждает? Хочешь, я попрошу родителей вызвать полицию? — А, нет, — отвечает Кейт. — Это мой брат. Соврать получается изящно, хотя все всегда говорили, что Кейт не умеет врать. И вообще, Сет как-то назвал её сестрёнкой. Технически близко, м? — Вы Свидетели Иеговы? Кейт жмурится и прячет глаза от солнца. — Кто? Девочка пожимает тощими плечами. — По одежде твоего брата можно сказать, что он один из свидетелей, они ходят по комнатам и пытаются обратить людей в свою веру. Кейт сложно представить, как бы Сет отреагировал на такое заявление, её губы изгибаются в целомудренной ухмылке. — Нет, — отвечает она, стараясь скрыть ухмылку до того, как ей придётся отвечать на вопрос: «я сказала что-то смешное?» — Мы баптисты. Ну, она-то уж точно. А Сет не очень похож на верующего. — А. — Кейт. Кейт выпрямляется и ёрзает на сидение. Сет подходит к «Корветту», сжимая связку ключей в кулаке, по его лицу нельзя сказать, что он думает сейчас. Это значит, что никто не признал в нём преступника с объявлений и не вызвал федералов. Отлично. А то Кейт уже начала волноваться. Забавно. Ещё сутки назад Кейт сама бы сдала Сета копам при первой возможности, но теперь рядом с ней не осталось никого, кроме него, и она не хочет застрять в Мексике совсем одна — от одной только мысли об этом всё скручивает в животе. — Привет. — Кейт распахивает дверь и выбирается из машины, шаркнув подошвой кроссовок по асфальту. Она смотрит на девчонку, которая пялится на Сета своими большими жадными глазами. — Я только хотела… — Да мне насрать. — Кейт тут же закрывает рот и хватает ключи, которые ей подбрасывает Сет. — Пошли, мы на первом. — Хорошо. — Кейт смотрит на девочку. — Ещё увидимся, может быть. Девочка перестаёт таращиться на Сета и переводит взгляд на Кейт, аккуратно улыбнувшись. — Ага. Потусуемся у бассейна? — Хорошо, — бросает наскоро Кейт. Она машет как-то неловко, затем бежит за Сетом, который уже на половину успел пройти парковку. То, что она ответила девочке, было простой вежливостью, не иначе, но кто знает, может, они и правда смогут встретиться вновь. Было бы неплохо отвлечься. Комнаты внутри такие же уродливые, как и стены снаружи, они покрашены в оранжевый цвет, на ковре с коротким ворсом изображены пальмы — наверное, чтобы поддержать тематику оазиса. Какой бы дырой это место ни казалось, две кровати стоят чистые, и в комнате есть вентилятор, который ещё и работает. Честно, Кейт ожидала худшего. Она заходит в комнату и падает на постель, стоящую ближе к выходу, ноги в разные стороны, в руках сжато одеяло. Она вдыхает запах отбеливателя. Что-то металлическое ударяет по дереву — это Сет кладёт свой пистолет на стол, думает Кейт. — Завела себе подружку? Кейт закатывает глаза, потому что знает, Сет её не видит. — Она первая подошла. Мы всё равно больше никогда не увидимся. — Держись ото всех подальше. У нас нет времени заводить друзей. Кейт думает о том, что теперь у них есть всё время мира, но в ответ ничего не говорит. — Есть хочешь? По сути должна. Она ничего не ела со вчерашнего утра. Но она качает головой и бормочет едва понятное «не-а», ткнувшись лицом в подушку. Сет вздыхает. — Хорошо. Скажешь, если передумаешь. Кейт знает, что он сейчас на неё смотрит, поэтому кивает. Ага. Конечно. Слышно, как Сет идёт, шаркая по ковру, а затем пружины звонко сжимаются, и он падает на кровать со стоном. Кейт поднимает голову и упирается в щёку кулаком, наблюдая за тем, как он хватает пульт и включает телевизор с характерным щелчком. На нём остаются только брюки и майка, две колотые раны на шее обведены красным. Кейт вспоминает о том, что она всё ещё перемазана кровью, поэтому встаёт с кровати и исчезает в ванной, будто бы не замечая пристального взгляда Сета на себе. Наверное, он всё дождаться не может, когда она наконец сломается. Кейт включает свет, и на это уходит несколько секунд, как будто переключателю нужно время на то, чтобы вспомнить как работать. Теперь, когда в зеркале отлично всё видно, она резко вздрагивает при виде девушки в отражении. Господи, она чувствует себя лучше, чем выглядит, а это почти невозможно. Кровь запеклась на подбородке и засохшими лепестками покрыла кожу на шее, в волосах образовались колтуны, а размытая подводка сделала Кейт похожей на енота, у которого явные проблемы со сном. На месте девочки из седана она бы вызвала полицию. Медленно, но верно Кейт раздевается до белья, иногда ей становится больно, и она шипит, как человек, в четыре раза старше неё, её лифчик от пота желтеет, непонятно, есть ли смысл стирать сейчас джинсы и топ в раковине. Чего она не собирается делать всё равно. Вещи остаются на полу, Кейт хватает мыло и отдирает свою кожу, пока она не становится розового цвета. Неплохо было бы принять душ, но она слишком устала и боится заснуть стоя на ногах в ванной. Помывшись, Кейт сушится и смотрит на оставленную на полу одежду, которая теперь напоминает сброшенную змеиную кожу. У Сета есть зажигалка? Разрешит ли он сжечь одежду? Она ударяет рукой по выключателю и возвращается в кровать. Наверное, её должно смутить расхаживание в одном нижнем белье перед взрослым человеком, с которым она едва знакома, но в комнате достаточно темно, шторы опущены, единственный источник света — это телевизор. Сет никогда не подавал неоднозначных признаков внимания и ничего от неё не просил в том самом смысле — да если бы и просил, Кейт этого не оценила бы. Она просто хочет спать. Поэтому она забирается в свою временную кровать, накрывается холодным одеялом и закрывает лицо подушкой, чтобы свет от экрана телевизора ей не мешал. Сет смотрит новости. Ему интересно, что власти говорят про него и его брата. Если бы они только знали. Кейт сама не понимает, в какой момент начинает реветь, ну или точнее, её щёки становятся мокрыми, и она резко задыхается. Она делает всё, чтобы проглотить эти звуки, лишь бы не отвлекать Сета, но это похоже на тошноту, неизбежную и резкую. Сердце сжимается так сильно, как будто вот-вот треснет. Пружины под койкой разжимаются. Сет сейчас уйдёт, лишь бы не слышать эти звуки… Под весом прогибается постель. Постель Кейт, стоит только телу, которое в два раза больше её собственного, опуститься рядом. Крепкая рука обхватывает её талию, от влажного дыхания по шее бегут мурашки. Кейт замирает на инстинктах, рука сгибается в локте, ладонь хватает её за предплечье, трётся о кожу через одеяло. Сет бормочет: — Ничего. Выпусти это. Кейт трясёт от кончиков пальцев на ногах до макушки головы, одной рукой она хватает Сета за запястье, точно также, как тогда, в «Титти Твистер». Он всегда её прикрывал, всегда уводил подальше от опасности, держа руку на плече и закрывая ладонью глаза. Возможно, он чувствовал ответственность, потому что сам был виноват в опасностях, преследующих её. У него могли проснуться отцовские инстинкты при виде девочки по уши в проблемах. Плевать на самом деле на его мотивы, потому что она принимает его защиту не задумываясь, привязываясь к самому сильному и достойному человеку в её маленьком мире. Это походит на стокгольмский синдром. Может, поэтому она попросилась к нему в машину вместо того, чтобы свалить на трейлере отца. Сет проводит большим пальцем по её руке. Мозоли от пистолета царапают кожу. Нет. Это не походит на стокгольмский синдром. Это называется одиночеством. Их общим. Они теперь в одной лодке. Сет ничего не говорит, и Кейт резко падает в сон. Она просыпается с урчащим животом и ватной башкой. Телевизор не работает, спину продуло. Она сонно моргает и подходит к шторам, чуть отодвигая их в сторону; темнота порезана рёбрами жёлтого света. Она возвращается на место и проверяет время на часах. Почти полночь. Она отбрасывает пододеяльник в сторону и сползает к краю кровати, её мозг перезагружается, словно компьютер, который решил подключиться к сети. Пистолет у виска. Граница. Титти Твистер. Скотт. Отец. Кейт шмыгает носом, но успевает отвлечься на запах чего-то съедобного прежде, чем заплакать. Она подходит к прикроватному столику, но видит только силуэты чего-то бесформенного. Внезапно она вспоминает, что в комнате есть светильники, и они скорее всего работают. Она включает один, лампочку трясёт после загорания, Кейт моргает от белого света и полуслепая возвращается к столу. На нём сумка с одной стороны, с другой — бумажный пакет, жирные пятна пропитали дно; рядом стоит бутылка с водой. И лежит записка. Ушёл. Не выходи из комнаты, пока не вернусь. Не подписано, да и зачем? Кто ещё кроме Сета станет оставлять записки? Получается, Сет ушёл, вернулся и ушёл снова, пока она спала. Неплохо так вырубилась, раз не заметила даже. Зевая (спать всё ещё хочется), Кейт лезет в бумажный пакет. Внутри завернутый тако и всё ещё тёплые куриные кесадильи. Кейт нравится мексиканская кухня, и она всё ещё дико голодная, но аппетит мигом пропадает, как будто его и не было вовсе. Дело не в том, что у неё нет аппетита, а в том, что она не может чувствовать его, как будто кто-то суёт ей внутрь руку и ковыряет желудок. Неплохо было бы избавиться от обезвоживания. Кейт открывает бутылку, делает медленные глотки и одновременно с этим лезет в сумку. Узкие джинсы, футболка с Губкой-Бобом (серьёзно?), носки, упаковка трусов и ни одного лифчика, потому что Сет понятия не имеет, какой у неё размер. Кейт должно это сбить с толку, но она представляет, как Сет стоит в магазине перед вывешенными розовыми кружевными бра для девочек-подростков, у него озадаченное хмурое лицо, и он пытается понять, что значат цифры в размерах, и от этого хочется улыбнуться. Чего она не делает. Но это было близко. Она ставит бутылку на стол и отрывает ярлыки, не особо заботясь о том, что случайно может задеть ткань. Одежда сидит на ней почти идеально: джинсы оказываются немного узкими в бёдрах, а футболка большой, но это лучше, чем ничего. Интересно, куда после этого пошёл Сет? Доставать деньги? Кейт перечитывает записку снова, потом сминает её в кулаке и выбрасывает в мусорку. Она роется по карманам джинс в поисках ключа и затем выдвигает ящики шкафа, находит карандаш с выгравированным названием мотеля сбоку. Лучшего оружия в нынешних условиях ей не достать. Сжав в руке ключ и засунув средство вооружения в карман, она делает глубокий вдох и выходит на улицу. Она без понятия, куда она идёт и зачем, пока не видит бассейн, синяя вода блестит под светом прожекторов на самом дне. Она выбирает эту дорогу, открывает калитку и останавливается у бортика, чтобы разуться, скручивает вместе носки и пихает их в кроссовок. Она подкручивает джинсы снизу и подходит к краю, чтобы опустить ноги в воду. Она закрывает глаза и запрокидывает голову, наслаждаясь прохладным воздухом на лице, запах хлорки кажется по-странному привлекательным для неё. Она может представить, что у неё и правда сейчас каникулы, и она всё ещё с семьёй, они вместе со Скоттом прошмыгнули мимо спящего отца, чтобы искупаться в бассейне. — Привет! Ты пришла. Девчачий голос звучит знакомо. Кейт открывает глаза и видит перед собой рыжеволосую девочку, которая подходит к ней с другой стороны бассейна. Она так энергично размахивает рукой, удивительно, как только не задевает что-то рядом с собой, её белые руки светятся в темноте. — Привет, — говорит Кейт, помахав менее эксцентрично в ответ. — Родители знают, что ты здесь? — А ты что, моя мама? — Смеётся девочка, обходит бассейн и плюхается рядом с Кейт. — Твой брат знает, что ты здесь? Кейт отмахивается. — Он ушёл. Девочка скидывает шлёпки и опускает ноги в воду. — И ты не знаешь куда? Кейт качает головой. — Разве ты не переживаешь за него? Переживать стоит за то, что кулебра может укусить Сета, и тогда Кейт останется сама по себе. Ага. В остальном — совсем не переживает. — Он сам о себе может позаботиться. — Ну да. В это легко поверить. Кейт кивает, ничего не сказав. — Тебя зовут Кейт? А я Эми. Кейт непринужденно болтает ногами в воде. — Приятно с тобой познакомиться. — Мне тоже. Дашь свой номер телефона? Можем переписываться. У тебя есть Фейсбук? — Ам. — Кейт смотрит Эми в глаза. Они карие. — Я потеряла свой телефон. — Ой. Отстой. — Ага. — Она снова смотрит на воду, которая расходится кругами вокруг её лодыжек. Эми кладёт руку ей на плечо. У неё кожа мягкая, как у ребёнка. — У тебя всё в порядке? — Да, — говорит Кейт. Раз она не роняет слёзы, значит всё в порядке. Рука Эми скользит к подбородку, и ой. Это уже как-то странно. Кейт резко смотрит на Эми, открывает рот, чтобы напомнить о том, что личное пространство никто не отменял, но эти слова застревают комом в горле. — Прости, — говорит Эми, в её глазах струится золото. — Я не хотела тобой питаться, но ты так классно пахнешь. Невинностью. Невинностью. По какой-то причине мозг Кейт зацикливается на этом слове, и оно вертится в её голове, пока заострённые клыки Эми не вылезают из нёба. — Когда закончу, могу тебя обратить, — продолжает Эми, начав шипеть из-за клыков. — Если хочешь. Это не для всех, но тебе понравится. В Кейт что-то лопается, словно резиновая лента была натянута сильно, а теперь порвалась, слово «невинность» звенит в её голове, как колокольчик, и она не способна думать ни о чём больше. Она действует, схватив Эми за руку и впиваясь ногтями в неё до порезов, а затем бросает её маленькое тело в воду с громкими брызгами, от чего её одежда становится мокрой. Она поднимается на ноги, пульс стучит в ушах, как вдруг кто-то хватает её за лодыжку и тащит на себя, она падает на задницу, копчик остаётся в синяках. — Сучка, — шипит Эми (она шипит как змея, потому что она самая настоящая змея). — Не хочешь жить вечно? Будь по-твоему. Я высушу тебя и оставляю на съедение грёбанным ястребам. Ты этого хочешь, тупица? Как непристойно это звучит голосом маленькой девочки, даже если она при этом больше походит на монстра, и это напоминает Кейт о том, как она когда-то смотрела «Экзорциста» на чьей-то ночёвке и слышала сломанный голос Мерседес Маккэмбридж, рвущийся из глотки Линды Блэр, от этого каждый волосок на её теле вставал дыбом. Эми тянет снова, тянет сильнее, и Кейт боится, что у неё от этого сломаются ноги, она карабкается по бетону, ломает ногти и царапает ладони в кровь. Ноздри Эми раздуваются от запаха крови, она тянет на себя ещё, и на этот раз Кейт оказывается в воде с визгом и брызгами. Чёрт. Чёрт. Кейт отплывает назад, Эми пробирается к ней по воде, словно акула, волосы липнут к лицу, клыки обнажены. Кейт лезет в карман, пытаясь нащупать карандаш, и думает «боже, прошу, только не в этот раз, ты вытащил меня живой из Твистер, но не можешь отвернуться от меня сейчас». — Кейт! Пригнись! Легче сказать, чем сделать. Кейт делает глубокий вдох и ныряет, глаза заливает хлоркой. Тело Эми дрыгается один раз, и в следующую секунду алая кровь растекается вокруг неё, как чернила осьминога. Кейт выныривает с кашлем, давится водой и соплями, кто-то хватает её за запястья и тянет наверх. Сет. — Какого хрена, — говорит она. — Ублюдки объявили нас в розыск или чё? Господи. — Я не… — боже, её зубы трясутся так сильно, что она едва может говорить, и это странно. Она вся мокрая, но вода не была такой уж холодной. — Мне кажется, она не знала, кто мы такие. Она просто… она была голодная. — Ага, и пригласила тебя в ресторан, как я поглажу. — Сет щёлкает курком пистолета и кладёт его за пояс, а затем принимается растирать руки Кейт, чтобы она как можно скорее согрелась. — Твою мать, Кейт, я же сказал тебе не выходить из чёртового номера. Кейт не слушает и поворачивает голову, чтобы посмотреть. Эми лежит лицом в воде, у неё раны на голове и на теле. Всё больше синяя вода покрывается красным. — Нам нужно… — Уходить? Немного опередил тебя, милочка. — Кейт едва успевает схватить обувь, как Сет берёт её за талию и поднимает на ноги, он тащит её за собой на парковку. — Комната… — Оставила там что-то важное? Старую одежду, которую она всё равно собиралась выкинуть. — Еду. — Я куплю тебе ещё. А сейчас нам нужно, блять, выбирать отсюда, пока кто-нибудь не вызвал копов. Если уже не вызвал. — Сет не останавливается, чтобы открыть машину, вместо этого поднимает Кейт и бросает на пассажирское. Никто не стреляет в спину, и это хороший знак. — Где ты был? — Требовательно спрашивает Кейт, как только Сет садится за руль и заводит «Корветт». Машина отъезжает назад так быстро, что шины скрипят. — Мухлевал в покере. Кейт отдирает мокрые волосы с лица и спрашивает: — А ты что, умеешь? — Ничего не отвечая на это, Сет бросает ей на колени кожаную сумку. Кейт открывает замок, её глаза распахиваются, как у персонажа из мультика. Сумка напичкана до отказа мятыми купюрами американского доллара, монетами песо и даже долбанными часами Ролекс! — Обалдеть, — говорит Кейт, и смех Сета раздаётся поверх рёва двигателя, они выезжают на шоссе. Кейт прижимает сумку к груди и бросает взгляд через плечо. Она не видит никаких огней, но может поклясться, что слышала вой сирен. С каждой секундой «возможные сирены» удаляются, и всё становится на свои места. Вот почему её мозг так зациклился на этом слове, словно собака на кости. Этим словом её называл профессор Таннер, когда привязал к алтарю и вонзил нож ей в сердце. По этой причине он хотел пожертвовать именно ею.