Nocte locus designatus

— Meus fortis bellator*, с возвращением! — голос будто оживил мертвую картину величия тронного зала. Жизнь в этом месте зацветает редко. Обладатель этого голоса, безусловно, был человеком властным. Внутри война сжалось все в комок, чувство безысходности кольнуло. Сенатор не разделял его чувства. Лед в его сердце не оттаял. "Не привыкать." — даже в голове голос Хитто звучал удручающе. Падение с небес как всегда не гарантировало мягкого приземления, пускай римская земля смягчилась от пролитой крови. Как только в голову Какуче взбрел этот бред, что Изана обратит внимание на жалкого выходца лудуса*? — Доминус* Изана! — выпалил Какуче, подхватывая интонацию хозяина, припав одним коленом к холодному полу. Властные руки Курокавы перехватили свиток, глаза скучающе заскользили по тексту. Какуче позволил себе дерзость и поднял взгляд на господина. Видеть его улыбающимся — свыше всех похвал и наград, которыми может удостоиться смертный. Хитто восхищался Изаной, придавал его образу божественные очерки. Уста не позволяли вольностей, но в своих мыслях гладиатор звал Изану своим божеством войны — Марсом. Курокава был такой же хитрый и кровожадный. У него был выдающийся талант — наживать себе врагов, а потом разбивать их, низвергая в пучину Тартара. Он хотел доказать всем, что в нем не течет кровь родителей и никому он не позволит оклеветать его, а потом несправедливо отобрать жизнь. Что он не узник иерархической системы и только он может решать, как ему поступать и когда умирать. Изана уже давно поймал на себе восхищенный взгляд, но позволял слуге своей бесстыдно любоваться. Он изучает Какуче. От его пристальных глаз никуда не скрыться, не отвести взгляд в пол. Они погружают в иную вселенную, где непроглядная тьма и два хищных огонька цвета танзанита. Хитто бросает в мелкую дрожь и на лбу выступает испарина. Сердце стучит в ритме беспокойного танца, панику не унять. Гладиатор повстречал многих удалых воинов, да и сам был не из малодушных, но перед Курокавой он ягненок, когда сам сенатор — большой и голодный хищник: расправил плечи, чтобы за секунду преодолеть расстояние, вцепиться зубами и терзать плоть, пока добыча не сдохнет. Это не ускользнуло от Изаны, но ему нравилось играть с добычей, поэтому он всячески старался выставить себя чурбаном, который не умеет считывать атмосферу. — В чем дело? Тебе плохо? — в голосе четко слышались наигранные нотки беспокойства. Изана поднялся с трона и присел на колено около Какуче, положив ладонь на спину. Глаза, служившие по избитым канонам зеркалом души, были до нельзя притворно сочувствующими и весь взгляд нежный, отеческий. Хищник эволюционирует в обратную сторону, опустившись до уровня травоядного. Кончики пальцев невзначай пробежались по плечу. Касание. Нежное, мимолетное, покрывающее плечо мурашками. — Я никогда не делал ничего предрассудительного, iuvenis bellator meus*, — голос Курокавы звучит печально, словно угасающий кадр немого кино. Глаза доминуса с тревогой смотрят на гладиатора из под томно полуприкрытых век. Теплое дыхание ласкает шею. Изане, такому непокорному, властному и контролирующему, сейчас, на удивление, трудно осмелиться поднять взгляд, поэтому он разглядывает широкую спину Какуче. — Твой голос, твоя улыбка, твои губы...— Курокава сладко лепечет тому на ухо, руками обвивая юношескую талию. Ему трудно говорить о своих чувствах, поэтому признание обрывается на самом интересном. — Всего una nocte, больше тебя не задержу. Какуче испытал палитру эмоций, которой мог бы похвастаться только богатый живописец. Мечты стали явью; желанный столь близок, что Хитто слышит, как неровно бьется его сердце; приятный голос обвалакивает, сужая вселенную до двух. Он не говорит ни да, ни нет, кладет в ответ шершавую ладонь поверх руки господня и поглаживает большой палец. Изане достаточно немого согласия, чтобы перейти к более решительным действиям. — Вся ночь впереди, куда же ты торопишься? — с усмешкой произносит Изана, когда, блуждая и изучая чужое тело горячими ладонями, он ощущает член, горящий от возбуждения. Умереть сегодня, очутившись в подземном царстве Плутона, где время не является физической величиной; потеряло свою значимость; или же время там протекает несоразмерно с реальностью, поэтому так неощутимо. Что ж, властитель умерших теней гостеприимен настолько, что еще никто находил дорогу обратно домой, — в царство живых, где все подвластно законам времени. Царство бога мертвых — самое распрекрасное место для мужского секса. Тысячу раз умирать и воскресать. У Изаны мягкие и теплые руки, ибо никогда они не знали последствий непосильного физического труда. О, что может знать о нем бумагомаратель, клерк и сенатор? Зато у этих ладоней нежные прикосновения, которых не хватало. Движения цикличны. Он двигается по всей длине члена, не обделяет вниманием и головку, большим пальцем поглаживая выемку. Губы оставляют дорожки влажных поцелуев на шее. Играюче облизывает венку, оставляет опасный засос на сонной артерии. Какуче тает и млеет под ласками. Тяжело дышит, подставляя шею. Это так неправильно. Божество и послушник в храме, родительская фигура и дитя — обе истории не о том, как двое мужчин нашли телесную близость. Аморально. Боги, Хитто приятно и возбужденный половой орган тому подтверждение. Пускай все подождет! Пускай Изана доведет дело до конца! Потом он будет сожалеть и стыдиться, что кончил доминусу прям в ладонь. Пошлости неосторожность и никогда не забыть этот миг. Неизбежное случилось. — Лучше ли всех ты пел, когда собирал урожай винограда!? Чем ты заслужил привилегию быть отмеченным самим Либером? — произносит Изана, размазывая естественную смазку по фиолетовым тканям. — Может это тебе стоило быть доминусом, а мне твоим рабом? — интересуется Курокава, не скрывая озорной улыбки, да усаживая на свой трон из кипариса Какуче. — Нет, — успевает ответить виновато Какуче, не выкупая юмора. Пытается безуспешно встать, ибо его обратно усаживают на место, чтобы полностью остудить порывы. — Ну и как вам ваш трон, доминус? — шепчет Изана, наклонившись к уху гладиатора. Его колено оказалось между ног, упираяясь в причинное место. У Какуче сносит крышу. Он хватает Изану за грудки, тянет к себе и целует. Неумело, зато как смело, проникая языком в приоткрытый рот. Исследует границы. Вульгарные лобызания. Звенящая пошлость. Изана находит занятие любовью чем-то больше духовным, чем физическим, поэтому не терпит торопливости. От осуждения Хитто спасает только оправдание его возрастом. Именно тем самым возрастом, когда молодые люди не могут игнорировать физиологию своего тела, открывают для себя свою сексуальность и желания. Так это ему все напоминало оплодотворение самки каким-нибудь самцом. Доминус упирается ладноями в грудь гладиатора, отталкивает от себя, вбивая в спинку трона. Смотрит властно, что раб демонстрирует покорность и подчинение. Изана улыбается. Какуче заслужил его похвалу, поэтому он гладит его по голове и целует в лоб. Любуется гладиатором и не может налюбоваться. Оставляет поцелуй на губах. Нежный. Не принуждающий на интим и не намекающий на продолжение. Но ведь оно будет, просто в свое время. Изана всерьез добросердечный рабовладелец. Какой бы еще другой хозяин на его месте сейчас разминал окаменевшие плечи, втирая массирующими движениями оливкое масло? — Твое тело должно быть расслаблено, ибо будет тебе несладко, — как притворно мягко и волнующе звучит голос Изаны, пока он пальцем рисует витьеватые узоры на плече, но нельзя воспринимать это за заботу, ведь это самая настоящая угроза! Размазывая предсеменную жидкость по всей длине члена, Изана не забывал и о подготовке партнера, поэтому свободной рукой грубо одернул ногу Какуче, широко расставив бедра. Естественной смазки и оливкового масла было достаточно, чтобы войти без подготовки, но все еще болезненно. Что ж, не таким уж умелым любовником оказался Изана, чтобы прежде расстянуть пальцами. Дав привыкнуть Хитто к инородному телу, он начинает двигаться. Сначала медленно, а потом набирая темп. После следуя одному такту. Ритмично. "Секс переоценен." Кому из них принадлежали эти мысли? Быть может, четвертая стена сломана, потому что оба они получали удовольствие, наслаждались телами друг друга. Изана оказался более изощренным. Ему нравилось наблюдать за лицом Какуче. Как он жмурил глаза, стыдясь смотреть на Изану, который втрахивал его в трон. Как он часто открывал рот пытаясь вобрать воздух. Он любовался его телом. Это скульптура и картина в одном флаконе. Свежие рубцы и старые раны — это мазки на чистом холсте. Ночь началась в зале, где Изана принимал важных гостей, а закончилась в его комнате. Какуче спал полностью голышом, повернувшись к Изане спиной. Его тело было покрыто гематомами — будучи жутким собственником, Курокава не мог не оставить своих отметин. А сам доминус бодроствовал, размышляя о бытие. Он подпирал щеку ладонью и машинально гладил спящего по голове, — нравилось ему что-то в том, что жесткий волос, словно щетина, царапал ладонь.