Nocte locus designatus

Изане холодно в своем одиночестве, как бывает холодно в суровую зиму. Какое-то неприятное чувство осело тяжелым комом в пищеводе. Настолько лихорадит от мороза собственного сердца, что он обнимает Какуче. Вот так вот просто. Сгребает мощную талию руками в медвежьей схватке, уперевшись лицом в грудь. Сердце стучит — ритм своего кажется неправильным, но подстроиться под чужой невозможно. В иной раз это бы раздражало Изану, но сейчас даже оказывало успокаивающий эффект. Он не один. Бьются две мышцы, качая кровь. Доминус удобно устроил голову на коленях гладиатора. Какуче молчит. Даже дыхание затаил. Для него этот момент показался интимнее, чем недавний секс. Нагой душой, а не телом. Он невольно улыбается, смотря на затылок. Когда-то у него была мать, которая баюкала его так. Была ли у Изаны такая мать? Хитто казалось, что Курокава недолюбленный ребенок, обделенный вниманием. Ребенок, который не был плодом любви. Поглаживание от плеча к лопаткам — просто жест(знал бы он, что Изане никогда не было так приятно, что прямую линию спины покрыла дрожь) , что Какуче рядом, он будет охранять сон господина. Он не уловил улыбку, он не услышал и слова из уст, но ему казалось или хотелось казаться, что Изана благодарен. Оно так и есть. Ведь правда благодарен. Пускай и не улыбается придурковато в тридцать два зуба. Лишь целует, боги знают зачем, в бедро, а потом снова глаза закрывает, но не спит. Не хочется скрашивать такую чудесную ночь кошмарами. А они придут за ним. Он проиграет им. Сегодня ему весело. Никогда служащие дома сенатора не видели своего господина таким веселым и беззаботным. В этом доме редко проводились пиры. Тем более всего лишь на две персоны! Триклиний благоухал цветочным ароматом от лепестков роз, коим был украшен зал. Какуче зашел в столовую, когда Изана возлежал на обеденной кушетке перед небольшим столиком, ломящимся от явств (будучи не последним человеком в империи, Изана не отставал от веяния восточной моды и предавался чревоугодию). — Я рад, что ты принял мое приглашение на ужин, гладиатор, — лаконично ответил Изана, улыбаясь довольно. Этим вечером Курокава развлекает Какуче, то и дело рассказывая ему какие-нибудь забавные истории из жизни; кормля из рук копченым салом или гранатом. А потом они занялись любовью, пробуя друг с друга сладкие вина. В тот вечер случилось несчастье. Изувеченная душа Изаны горит под ласками сладострастия и отборные сорта выпитого вина как керосин заставляют лижущие языки пламени разрастись. Тело заживо сгорает; разум плавится в пластичную массу, погружая мыслительные процессы в летаргический сон. Дотла. Пепел под толстым слоем пыли без возможности развеяться по ветру, чтобы частички бренного тела и пропащей души разъединились и их никогда нельзя было назвать некогда живым. Только такая смерть мила и существенна — остальное не конец, существование, но в другой форме жизни. Слабеет организм, подверженный отраве, о коей Курокава не подозревает. Взгляд плывет, не в силах сфокусироваться на обеспокоенной фигуре гладиатора. Руки обмякли, упал на плиту кубок и вино разлилось по полу. Ноги стали ватными и Изана в тот же час потерял равновесие, упав на колени перед Какуче. Господи, какая же унизительная, ироничная и смешная ситуация, когда господин как верная собака в ногах раба своего. Другой бы на месте Хитто был спровоцирован, искусился и получил наслаждение, возмонив себя на секунду выше хозяина. Какуче невинный (о да, даже после того, как принес на изановский алтарь головы других лудовских учеников, славя имя доминуса, как конь — победитель дерби). Он никогда не смел унизить Изану даже в мыслях своих. Никогда не смотрел свысока, будучи твердо осознавая юродство Курокавы. Минерва отвергла свое дитя, отвернулась, ибо он недостаточно чтил богов, возведя культ свой личности. Феб и Салюс, созвав консилиум, лишь пожали плечами, сочтя сроки жизни разумной. Только Мания — падальщица римского пантеона, приласкала его, заключив в свои объятия дурманящие. Результат божьего вмешательства — безумие Изаны, которое вырвало его из этой жизни. Какуче, в отличие от криводушных приятелей доминуса, никогда не отвернется от него. Он для него храм, а Какуче жрец. Жрец, несущий на алтарь подношения — лавры победителя; головы, снесенные плеч и самое скромное подношение в виде тела своего. Он и Изана не разлучны, как атомов связь. Пускай и не в романтическом плане, пускай только как доминус и раб его. Какуче все устраивает. Больше у него нет никого. Он круглая сирота, некогда умирающая в трущобах и подробная юным сенатором, который дал ему смысл жизни — стать личным гладиатором Курокавы, развлечения ради который станет его самым лучшим капиталовложением. Слишком отвратна была Изане мысль о добродетели и милосердии, поэтому помощь подана под столь жестоким соусом. Выглядело бы все как щедрый жест без корысти, Изана бы возненавидел себя за слабость. Где были все, когда он самостоятельно вырывался из лап смерти? Никто ему не помогал, поэтому и он не будет. Какуче поднимает Изану на руки, бережно прижимая голову к груди. Рука доминуса безвольно свисает вдоль тела. Какуче молит всех богов, пока уносит господина в покои. А далее вердикт лекаря, который успокоил его: "Доминус Изана всего лишь устал. Он всего лишь уснул." Столкновение с незащищенным разумом рисует картины весьма отталкивающего характера. Нельзя отключить мозг, искать защиту равносильно поиску иглы в стоге сена. "Смиритесь. Примите. Отважитесь." Изана во тьме блуждает. Кругом черно, что глаз выколи. Где верх, а где низ? Это бездонная яма, в которую он угодил, отображая нравственное падение? Увы, но еще никогда он так сильно не ощущал опоры под ногами; еще никогда земля не была такой твердой. Твердой настолько, что законы физики нарушились. Не Курокава оказывает давление на опору, а опора на него. Колени прогибаются, кости ломит до хруста. Треск. Открытые переломы на ногах. Треск. Ребра разорвали грудную клетку. Треск. Лопнул череп. Травмы несовместимые с жизнью, а он все еще живой. Боли нет, но осознание того, что ты превратился в кусок ходячего желе наводит панику. Попытка закричать. Крик выворачивает наизнанку, являя неприятный внутренний мир из ломанных костей, натянутых на куски мышц. Дзинь. Изана открыл глаза, взглядом пробежал по телу. Кости целы. Солнце кажется еще ослепительнее после абсолютной тьмы. Под ногами зеленый ковер травы и цветными пятнами полевые цветы; небосвод лазурный, а на нем пушистые облака. Лиминальность. Облака стоят на месте, а не плывут. Насекомыми и не пахло. Он здесь один. Становится неуютно. Ладони потеют. Дыхание учащается. Изана уверен в одном, что он не хочет здесь находиться. Он срывается с места и бежит, куда глаза глядят. За ним тянется след, подошва оставляет на траве вязкую черную субстанцию. Сколько бы он не бежал, путь его не сокращался и пространство расширялось или он становился меньше? Перед ним возник он сам. Почему собственное лицо навадило ужас? Потому что это неестественно: видеть себя не в отражении. Поворот влево. Второй двойник. Поворот направо. Третий двойник. Поворот назад. Четвертый двойник. Даже над собой он видел себя. От себя не убежишь. Двойники ничего не делали, лишь существовали, смотря пустым взглядом на Изану. Они ломали пространство, расширяли способности зрения. Бесконечное количество трехмерных пространств, расположенных на четвертой оси. Умножение. Умножение. А потом все всхлопнулось в одно измерение. Дзинь. Изана глотал собственные слезы, расплакавшись. В конце ничего не осталось. Пустота. Он не хотел покидать это место. Хотел остаться здесь, лежа на спине и наслаждаясь тишиной, ибо в этом месте не сущестоваадо звука, т.к ему не от чего было отображаться. Измученная улыбка нисколько не скрасило лицо мученника. Ему было так страшно, но не теперь. Отсутствие бытия приносит в жизнь покой, ведь больше ничто не потревожит, ничего больше не произойдет. Сенатор проснулся и застал Какуче у изголовья кровати. Он улыбнулся ему. Изана улыбнулся в ответ, но тут же смутился: было что-то пугающее, Какуче будто злобно ухмылялся. Курокава почувствовал острую боль в районе сердца. Хитто вонзил ему кинжал в сердце. Когда успел? Вот теперь он точно проснулся. Столь реальные сны дезориентируют, поэтому обезумевший Изана накинулся на настоящего Какуче. Повалил его на пол и принялся душить. — Ты предал меня! Предатель! Предатель! — кричал Изана, смотря на жертву безумным взглядом и неистово раздавая пощечины. Спустя секунды представления он понял, что не истекает кровью, а значит все это было очередным ночным кошмаром. От истощения он упал без чувств. Плевать было на горящие щеки и разбитые губы, ведь жизнь Изаны была дороже. Поэтому гладиатор кинулся к Изане. — Доминус! Доминус! — Какуче пытался привести Изану в чувства, трясся его за плечи. В тот день Курокава заболел не только психически, но и физически. Его организм так ослаб, что он не мог даже самостоятельно есть. Исхудал. Несмотря на то, что Изана спал сутками напролет, кошмары только истощали его, поэтому под глазами осели глубокие тени. Какуче проводил с ним много времени, ухаживал, но больной был слишком слаб даже для поддержания разговора. Между ними всего лишь раз произошел диалог: — Я жалею лишь о том, что нашей любви было отведено так мало времени. У меня нет никого, кроме тебя. — Не говорите так, вы обязательно поправитесь! А пока что я позабочусь о вас! Я чувствую себя униженным и неполноценным, потому что должен охранять вас, но бессилен перед недугом. — И в самом деле несносный мальчишка! Ты воин! Ты должен держать в руках оружие и разить ими таких же воинов, но вместо этого ты сидишь здесь как кормилица или врачеватель.