Nocte locus designatus

Никто и не думал о том, что хворь отступит и сенатор сможет оправиться после болезни. Удивительно и то, как он легко отказался от своих взглядов на жизнь. Заявил вдруг, что потратил слишком много времени на всякие глупости и повел гладиатора на прогулку по саду. Какуче наблюдал за везде снующимся Изаной, улыбаясь его детской непосредственности. Улыбка быстро сползла с его лица. Когда Курокава был таким, то казалось, что он был еще более таинственнее, а мысли спрятаны за мириадой замков. Доминус присел на корточки около разбитой клумбы с розовыми цветами и нежно погладил раскрывающиеся бутоны. Из уст Изаны полилось лирическое. Он пел негромко, но любовно. Так, если бы эта кокетливая роза в розовой юбчонке со стройным стеблем была его возлюбленной. — Гимн Арвальских братьев, — предугадав вопрос, ответил Курокава, поварчиваясь головой к Какуче. Улыбался он крайне редко, пускай это не было чем-то идеальным, с ровным рядом зубов, но искренность всегда была в почете. Какуче стало тепло, но заслуга в этом не солнцу принадлежит, он заразился улыбкой Изаны. — Будь то человек или цветок, он вырастет прекрасным, если ему привить красоту, не так ли? Изана поднялся на ноги, и указал спутнику в сторону статуи, что возвели в конце сада. То был каменный Изана, восседающий на троне. У него был холодный отрешенный взгляд, будто то была посмертная маска, снятая с лица. Тело идеально подтянутое, с рельефным торсом, коим не обладал прототип статуи, у Изаны была мальчишеская фигура. В руках он держал трезубец, из которого струилась вода. — Это мой близнец, — спокойно пояснил Курокава, улыбаясь с прищуром. — Он рос среди великолепия природы и человеческого искуства. Посмотри на него! Он ве-ли-ко-ле-пен! А теперь посмотри на меня, — Курокава кладет руки на щеки гладиатора, заставляя посмотреть на себя. — Я уродлив душой и внешностью, потому что рос среди людей. Чем старше я становлюсь, тем больше я дурнею от общества людей. У меня морщины, мое тело истощенно, а мой язык следует отрезать, — проповедь говорит шепотом, словно говорить о таком вслух равносильно богохульству. Лица так близки. Какуче тянет к чужим губам, но Изана вдруг резко отстраняется, натянув улыбку. — Поэтому я хочу подарить тебе цветы из моего сада. Хитто уже и не слушает Курокаву. Ему определенно стыдливо за то, что Изана говорит о таких тонкостях своей душевной организации, а все его мысли лишь о том, что он хочет поцеловать Изану. Гравитация. Притяжение. Он грубо хватает доминуса за плечо, развернув к себе лицом и прижимает к себе, что ребра давит и препятствует кислороду. Обнимает за голову, носом уткнувшись в седую макушку. Слезы застыли на закрытых глазах. — Я так переживал, что потерял вас! Что не исполнил долг перед вами! Гладиатор затыкает Изану поцелуем, не позволяя ответить на признание. Боится услышать то, что Курокава отвергнет его. Зарывает пятерню в шевелюре. Курокава не сопротивляется. Если сначала его плечи были напряжены от неожиданности, то теперь он расслабился, приобнимая Хитто, положив руки на лопатки. У гладиатора широкая спина. Сенатор даже подумал на секунду, что чувствует себя безопасно от снедающей паранойи и ночных кошмаров. Какуче мало просто поцелуев. Он прижимает Изану щекой к смоковнице. Запускает руки под нижнюю тунику и блуждает по телу. — Вы так похудели. Я отправлюсь на охоту и поймаю для вас жирный улов. Вы не знаете, но я готовлю дичь так, что она тает во рту, — констатирует факт Хитто, проводя ладонями вдоль выпирающих ребер, натянутых лишь кожей, без какой-либо жировой прослойки. Взгляд у него искренне сочувствующий и печальный. Его хозяин стал таким слабым, виной тому увядающее здоровье. Какуче переживает, ведь слабость и Изана категорически противопоказаны друг другу. Иначе недруги его подавят и затопчут, он не сможет держать оборону. Изана чувствует внутри себя хиттовские пальцы. Сначала один, а потом два. Поначалу это болезненно неприятно. Ноги его слабеют и он руками обхватывает ствол смоковницы, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. От каждого движения внутри он содрогается, царапая кожу грубой корой. — Впредь используйте меня! — Какуче наклоняется к мочке уха, покусывая её. — Мой доминус, не тратьте силы на глупости! Назовите мне имя и я убью этого человека, будь это сам император! Ради вас я готов плясать на крови и костях! — Какуче одаривает плечо жадными мокрыми поцелуями, спустив тунику Курокавы до талии. Пальцы он заменяет членом. Твердым, жилистым и горячим. Явно больше, чем у Изаны. С каждым толчком он все больше и больше вжимает Курокаву в дерево. Кисть мертвой хваткой на плече, давит больше, чем следовало бы — останется синяк в виде пальцев. — Могу ли... Могу ли я видеть ваше лицо? Изана молча кивает, прерывисто дыша. Поворачивается на негнущихся ногах к Какуче. Щеки его пылают, как и все лицо: он разгорячен прикосновениями. Красное в контрасте со смуглым оттенком еще очаровательнее, чем красное с оливковым. Веет восточными мотивами: горячим песком и специями. О специях. Цветочный аромат так раскрепощает. Правду говорят о чудодействии отваров всяких. Изана ловко обхватывает ногами крепкую талию. Одна его рука на плече, вторая на затылке. Какуче чувствует, как он дрожит. — Мне не стоило. Ваше тело еще не готово к таким нагрузкам. Доминус упрямится. Прикладывает палец к губам, чтобы тот немедленно замолчал, а потом обратно кладет руку на плечо. Получив добро, Хитто вновь входит в Изану. Теперь под идеальным углом, касаясь точки наслаждения. Курокава блаженно прикрывает глаза, откинув голову назад. Пальцы пытаются вцепиться в волосы и оттянуть их. Какуче облизывает тугую горошину, посасывает её, а потом прикусывает. Изана, в отличие от гладиатора, не стесняется стонать во весь голос. Бесстыдно и похотливо. Ведь это его дом. Он здесь хозяин и никто не имеет права его осуждать. Стоны подстегивают и удовлетворяют слух гладиатора. Это как гарантия, что он делает все правильно. Изливается в Курокаву лишь когда сенатор доходит до оргазма. — Вашы стоны услада для моих ушей, а ваше такое вот лицо радуют мой взор, — несколько смущенно произносит Какуче, помогая Изане привести себя в порядок. — Ну в самом деле ерунда какая-то! — с усмешкой отвечает Изана, отвесив тому щелбан, — твой язык я тоже велю отрезать, чтобы не портил такие моменты! Курокава определенно хочет смыть с себя остатки дневного веселья, позвав Хитто в купальни. Сначала все плывет, а потом в глазах темнеет. Он чувствует, как почва уходит из под ног и крепкие руки. В самом деле это были не те нагрузки, которые могли вынести его тело. Вечерело. Изана пришел в чувства, но никого не пускал в свои покои, лишь отдал приказ. Упадок эмоциональных сил. Отсутствие смысла жизни. Желание избежать царства Плутона, не быть тенью умершего. Путешествие утомительное. По бескрайним просторам чертог разума. Избавиться от мыслей, что на шее закручиваются удавкой и волочат тело по земле, все стирая и стирая его. Остаются лишь голые кости — факты, правда нагой души. "Избавьте меня, о, боги, избавьте меня от бессмертной души! Оставьте пустую оболочку! Пускай черви сожрут мой мозг! Я не ищу другой жизни! Я ищу лишь покой!" — крик души Изаны, страдающего от того, что его произвели на свет. Немой крик. Мышцы рта неподвижны. На щеках дорожки от высохших слез. Моральный упадок. Изголиться над нравственностью так грязно, как может только мужчина. Водить с Манией безумные хороводы, плясать под её дудку. В результате тронуться умом, потеряв ориентир. Сплошные нервозы, воспаленное патологиями чувство вины и отречение от атараксии. Яд испит до дна. "Смерть — это естественный процесс. Жизнь — инстинкты и рефлексы. Боль — инстинкты и рефлексы. Поэтому смерть — не о страхе. Очнись, народ, не живи под гнетом страха! Я обрел бессмертные знания, но какой от них толк, когда они будут похоронены вместе со мной?" Как жаль, что тело в предсмертных конвульсиях бьется. Изана бы внес вклад в будущее. Всего бы пару очерков пером и всем бы открылась истина, к которой пытаются прийти великие умы. Изана не в первый раз подчиняется власти меланхолии. Его процветающий обитель пал, как великая цивилизация; обнищал, как сад, взращенный палящим солнцем и никудышным садовником. Доминус избегал встреч, днями мог не вставать с постели, либо часами пропадал на балконе, выходящим на просторы скромного сада. Но Хитто ощущал, что случилось что-то колоссально ужасное. Душа была у него не на месте. Избегая нервоз по советам самого же Изаны, он решил к нему наведаться. Пускай тот на него накричит, накажет за самовольство и моветон, зато он опровергнет неутешительные теории, которые надумал в период разлуки. А теории только подтвердились. Бледный, как античное божество. Сердце его молчит. Умиротворенное выражение лица, кое не было у него при жизни. Он умер в своем ложе, испив яд до дна. Ночной ветер пел ему колыбель о том, каким же был Курокава при жизни глупцом; о том, как служанка долгие годы медленно травила его, поэтому разум помутнился. "Какуче, это не то, чем кажется. С виду обычная склянка, а на деле это оружие, которым я убью своего врага!"— крутились фрагменты встреч с Изаной, поэтому он услышал в своей голове голос Изаны. Вспомнил, как тот рассказывал ему о ядах. Подумать только, что Изана окажется сам себе врагом. Это совсем не вяжется с его образом. Образом обиженного мальчика, который прятался за деспотичным и эгоистичным мужчиной, уничтожающего врагов на своем пути, словно это игра детворы в походы и никто всерьез не страдает. Гладиатору не пристало горевать вслух, но... Упасть на колени перед смертным одром, взяв крепко-крепко в свои руки холодную ладонь, и заплакать — это не слабость, это дань уважения хозяину, потому что не по каждому умершему хозяину будет заливаться слезами угнетенный раб. Нет, перед смертью каждый равен, поэтому Какуче оплакивал друга и любовника, а не доминуса. Хитто готов и сам уйти за Изаной. Поцеловать в губы, приняв остатки яда, — и здравствуй, небытие. Но его жизнь не принадлежит ему, а Курокава не давал команду умирать и уже никогда ее не даст. Честь не даст выбрать путь быстрой смерти. Он будет жить. Жить до тех пор, пока нужен. "Запомни, Какуче, если ты чувствуешь, что становишься ненужным, то уйди первым, пока тебя не выгнали." — Так вот чем вы руководствовались, доминус Изана? Угроза исключения из сената задела вашу гордость? — упреки сами слетели из уст, давая хоть какую-то эмоциональную разрядку. Собственная комната казалась теперь клеткой. Клеткой животного, забытого хозяевами. Всё как обычно, кроме одного. Стоит ваза, а в ней семь нарциссов. Белые — знак большой любви. Число семь — помоловка.